и так это знали: когда он остановил нас у вершины горы, мы были от него на таком расстоянии, что он не смог бы узнать нас.
– А почему, как ты думаешь, он вернулся? – спросил Одинокий Бизон.
– Быть может, ищет что-то, что не может найти – жёлтый металл, который для нас спрятал Белая Голова, – ответил я.
– Да, только за этим; и если мы не будем за ним следить, он найдет его и увезёт, – согласился Одинокий Бизон.
Мы еще немного об этом поговорили, и Одинокий Бизон согласился с тем, что, пока мы поднимались на гору, Айдахо нас заметил и поторопится вернуться на тропу, в такое место, откуда мог видеть лагерь золотоискателей и наблюдать за их отъездом на север.
Теперь, полчаса спустя, мы видели, как Айдахо ведет свой караван на равнину, но, к нашему удивлению, вместо того, чтобы остановиться там, он направился по тропе, ведущей к верхней части озера, и мы потеряли его из виду, когда он вошёл в лес. Где же он собирается остановиться?
– До следующего утра я скажу тебе, где он остановился, – сказал Одинокий Бизон.
– Нет. Отправляйся в лагерь стоуни, как собирался, а вечером на нашем водном приспособлении мы, я и Орлёнок, найдём лагерь плохих людей, если он где-то на берегу озера, – ответил отец.
– Хорошо! – сказал тот, сел на свою лошадь и покинул нас.
К нам пришел старый Говорящий С Бизоном, с грустью на своем усталом морщинистом лице:
– Снова здесь Красная Голова, этот плохой человек. Зачем?
– Он не сказал. Мы думаем, что он хочет найти то же, что и мы, – ответил я. – Он знает, что Белая Голова пришел сюда, имея много жёлтого металла, – ответил я.
– У меня здесь плохое предчувствие, – сказал он, приложив руку г груди. – Я чувствую, что присутствие Красной Головы принесет нам беду. Мой сын, Одинокий Бизон, слишком мягкий, бесполезно просить его убить или прогнать этого плохого человека. Были бы здесь наши люди; одно мое слово, и они показали бы ему, что он не может ни ставить лагерь, ни путешествовать здесь, в нашей стране.
С этими словами он повернулся и пошёл в свой вигвам.
Тем же вечером, на закате, мой отец, Синопа и я отчалили и направились к верхней части озера. Синопа не знал, как себя вести, он прыгал от одного борта лодки до другого, или, опершись на борт передними лапами, смотрел то на воду, то на берег, то на меня, словно спрашивая, всё ли в порядке, нормально ли двигаться так спокойно, когда даже не трясет. Отец был на носу, я на корме, мы спокойно гребли, и уже спустилась ночь, когда мы свернули к вдающемуся в озеро участку равнины и двигались дальше вдоль его берега, держась в его тени, потому что молодой месяц давал мало света. Перед нами и за нами бобры шлепали по воде своими плоскими хвостами; светящиеся глаза, смотревшие на нас с берега, принадлежали оленю или вапити, спустившемуся к берегу, чтобы напиться, и при нашем приближении животное с треском бросалось обратно в лес, заставляя Синопу издавать негромкое тявканье.
Через пару миль мы приблизились к устью ручья, который наши индейцы называли ручьем Белого Большеголова, или, как следует сказать, ручьем Белого Козерога. Он тёк по широкой травянистой долине на протяжении примерно полумили, и на нём, несмотря на окружающие его заросли ивы, мы заметили отблеск огня. Мы бесшумно пристали в устье ручья, пробрались через ивы, и там, меньше чем в сотне ярдов, были Айдахо с Малышом Мартом, сидевших напротив друг друга у небольшого костра, освещавшего их старую грязную палатку. Айдахо громко говорил и яростно жестикулировал, а другой ссутулился, словно защищаясь от этого потока слов. Мы не могли разобрать, что он говорит, и не видели способа приблизиться к нему, так что, посидев немного, мы вернулись к лодке и отправились домой.
Мы заметили отблеск огня
В вигваме Говорящего С Бизоном всё ещё горел костёр, и, как мы и думали, там мы нашли Одинокого Бизона со стариками, которые дожидались нашего возвращения. Он коротко сказал нам, что Апаки и Чёрная Выдра прекрасно проводят время в лагере стоуни и стали такими близкими друзьями с несколькими женщинами и юношами, что можно надеяться на то, что скоро я узнаю все, что хочу.
Потом мы рассказали о том, как нашли лагерь Красной Головы, на что старик стал громко возмущаться и снова настаивал на том, что его присутствие в нашей стране в ближайшем будущем навлечет на нас большие неприятности.
Потом, повернувшись к Одинокому Бизону, он сказал:
– Сын мой, не может быть такого, чтобы ты боялся Красной Головы. Почему же ты не пойдёшь к этому дурному человеку и не скажешь ему, чтобы он убрался отсюда, а если он откажется, ты его убьешь?
– Он ничего плохого нам не сделал, и мы хотим узнать, для чего он остался здесь. Поэтому я не могу сделать то, что ты просишь, – ответил Одинокий Бизон.
Печально склонив голову, старик пробормотал:
– Пусть я стар, но пользоваться луком еще могу.
Было уже поздно, и мы собрались пойти на пост и лечь спать, когда услышали возню с стоявшем рядом вигваме Одинокого Бизона: звон кастрюль и сковородок, сопение и клацанье челюстей. Мы выбежали наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромный гризли выскочил из огромной дыры, которую проделал в обшивке вигвама, помчался вниз по склону холма и, как и накануне, с громким плеском бросился в озеро.
Когда медведь вошёл в вигвам, дверной полог опустился, и, растерявшись или испугавшись, он проделал себе выход одним ударом могучей лапы. Мы вошли, зажгли спичку и перед нами предстала картина разгрома: на полу валялись постельные принадлежности, парфдеши с вяленым мясом, сумки с сушёными ягодами, кастрюли и сковородки, пол был засыпан мукой из разорванного мешка, а в середине лежало то, что осталось от пятидесятифунтового мешка с лучшим ягодным пемиканом Апаки.
Одинокий Бизон склонился над этим разгромом, называя медведя всеми ругательными словами, какие только есть в языке черноногих, и клялся Солнцу, что непременно убьет этот липкий рот, или погибнет в схватке с ним. А потом, взяв то, что осталось от его постельных принадлежностей, пошел спать в вигвам своего отца. Я попросил отца снова зажечь спичку и позвал Синопу; он сразу прибежал, я взял его на руки и посадил на остатки пемикана; он только раз втянул воздух, почуял запах медвежьей слюны,
