комнатке в гостинице. У окна, с потрескавшейся рамой и видом на крыши домов. Подумала, что комната совсем не пригодна для занятий. Даже нет нормально стола. Только шаткий табурет и тумбочка, покрытая слоем пыли.
Придется поискать комнату и оборудовать ее по собственному вкусу. Найти что-то более просторное и светлое, где можно будет спокойно читать и писать, не слыша громких разговоров соседей через стенку.
Я развернула тонкое шерстяное одеяло, легла и глядела в потолок.
Тихо. Наконец я принадлежу лишь сама себе. Без обязательств со стороны родственников, без назойливой опеки, без необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям.
Завтра начнётся новая жизнь. Лекции. Пациенты. Работа. Бессонные ночи. Мозоли на пальцах. Чернила на запястьях.
Я улыбнулась. Кто бы мог подумать, что мне опять предстоит учиться. Будто мало лет я провела в медицинском институте. А теперь все начинать сначала. Только с багажом знаний человека, опередившего данную эпоху на пару столетий.
Первый день начался с того, что я опоздала.
Будильник я не завела — его у меня попросту не было. Я вскочила от крика мясника под окном — "свежая печенка!" — солнце уже било в лицо.
Платье налезло криво, шнуровка ботинок спуталась, а волосы упорно не хотели ложится в гладкую прическу.
По коридору школы не бежала — летела. Вниз по лестнице, потом налево, потом снова лестница… Школа оказалась куда больше, чем казалась снаружи. Внутри — настоящий лабиринт. Белые коридоры, запах спирта и трав, тяжелые двери с латунными ручками.
Я влетела в аудиторию последней.
Аудитория встретила меня гробовой тишиной. На кафедре стоял профессор — высокий седой мужчина с орлиным профилем и пронизывающим взглядом.
— Новенькая? — спросил он, даже не глядя в журнал. — Садитесь. Запомните: у нас не госпиталь. Тут опоздание — признак плохой памяти и рассеянности. А рассеянность на операционном столе — это смерть пациента.
Я кивнула, споткнулась о порог и села за ближайшую парту, под хихиканье студентов.
Три студента на первой парте переглянулись. Один — рыжий, с веснушками, шепнул:
— Надеюсь, ты лучше режешь, чем бегаешь.
Я раскрыла тетрадь, чувствуя, как горит лицо. Впереди было три часа лекции о гангрене.
Прекрасно, Маргарита Робертовна! Просто блистательный дебют!
32
Первый день прошел как в тумане. Я торопливо записывала лекции, сдерживая раздражение, когда перо оставляло на страницах тетради предательские кляксы. Писать перьевой ручкой оказалось настоящим испытанием.
Профессор чертил на доске схемы кровотечения, и названия органов. Говорили быстро, не делая скидок на "девушку в платье".
Я сидела, как загипнотизированная, и писала, пока не затекли пальцы. Большая часть материала была мне знакома, но некоторые устаревшие тезисы вызывали внутренний протест. Хотелось поспорить.
Позже. Сейчас зарвавшуюся студентку взятую по протекции слушать никто не станет.
Профессор Фаррон, тот самый с орлиным носом, оказался не просто строгим, а почти жестоким. Вопросы сыпались неожиданно, и любой неправильный ответ встречался язвительной насмешкой. Под конец лекции очередь дошла и до меня.
— Мисс Файнштейн, назовите мне три признака заражения крови. Быстро!
— Повышенная температура, спутанность сознания… и… тахикардия?
Он кивнул, впервые одобрительно. А потом добавил:
— В следующий раз думайте быстрее. На операционном столе каждая секунда на счету.
И все же это была похвала. Я поймала на себе заинтересованные взгляды нескольких студентов.
В аудитории из двадцати человек я была единственной женщиной. Спиной ощущала десятки глаз, изучающих меня как диковинный экспонат. Наверняка уже заключались пари, сколько дней я продержусь в этих стенах.
После окончания лекции ко мне обернулся тот рыжий парень с веснушками.
— А ты молодец, баронесса, — он говорил с легким провинциальным акцентом, перекатывая "р". — Фаррон редко кого хвалит. Я, Антуан Лефевр, два месяца ждал своего первого "неплохо".
Его ладонь оказалась шершавой, как у крестьянина — неожиданно для студента-медика.
— Марика Файнштейн. Без титулов, пожалуйста, — ответила я, замечая, как другие пять человек за соседними столами начали нерешительно приближаться.
— Тогда пойдемте, мадемуазель Марика, — Антуан ловко подхватил мои книги. — Покажу, где нас кормят этой бурдой, которую называют "супом хирургов".
Столовая представляла собой длинный зал с дубовыми столами, исчерченными ножами. В воздухе витал запах тушеной капусты и чего-то химического.
— Не пугайтесь, — шепнул Антуан, — это из лаборатории на втором этаже. В прошлом месяце там взорвали колбу с серой, и теперь весь суп отдает яйцами.
Антуан представил меня небольшой группе студентов.
— Луи — наш лучший анатом, может зашнуровать артерию в темноте. Жак — будущий акушер, но пока бледнеет при виде крови. И это Тоиас — он...
— Я просто люблю резать, — перебил угрюмый брюнет, демонстративно вертя столовым ножом между пальцев.
Забавная компания. Совсем еще мальчишки с едва пробивающимися над губой усиками. Меня тут же окружили вниманием. Освободили место в центе стола. Кто-то притащил поднос с наполненной суповой тарелкой.
Суп действительно оказался сомнительным, но черствый хлеб и крепкий кофе были спасением.
За оживлённой беседой я поинтересовалась, где можно снять комнату. Антуан сразу оживился:
— Матушка Бушар держит доходный дом рядом. У неё как раз освободилась квартирка по соседству с моей. Могу представить вас после лекций.
Отсидев положенные три часа на следующей лекции по анатомии, я вместе с Антуаном направилась к доходному дому.
Возле булочной я заметила троих детей, с жадностью смотрящих на лоток с хлебом. Булочник их гнал как назойливых мух. Я притормозила.
— Хотите пирожков? — спросила я, доставая монету.
Старший мальчик в коротких штанах и рваной куртке робко кивнул:
— Мы со вчерашнего дня ничего не ели...
Я купила целый кулёк сдобы. Пока дети жадно уплетали угощение, расспросила их:
— Где вы живёте?
— В старом амбаре за рынком, — ответил средний, набивая рот.
— А родители?
Глаза детей потухли:
— Отец погиб на войне. Мамка умерла от лихорадки. Из дома нас выгнали...
Я вопросительно посмотрела на Антуана, но тот лишь развёл руками:
— Что поделаешь... Сейчас многим тяжело.
Я сунула детям по монетке. Больше ничем не могла помочь.
Матушка Бушар оказалась дородной женщиной с пучком седых волос и проницательным взглядом.
— Комната на третьем этаже. Без гостей-мужчин. Уборка раз в неделю. И, — она ткнула пальцем в мою сумку с книгами, — никаких "трупов в ванне", как те студенты-анатомы в прошлом году!
Мы с ней договорились о цене. Но прежде я взглянула на будущее жилище.
Комната была маленькой, но светлой: письменный стол у окна, полки для книг и узкая кровать. Небольшой шкаф для одежды. За ним спрятался умывальник.
Я провела рукой по столу. Представила, как здесь будут лежать мои записи и книги. Как повешу на окно шторы, а кровать застелю покрывалом. Здесь
