встречает меня знакомым запахом. Металлический привкус крови. Я спотыкаюсь обо что-то на земле, и мое сердце останавливается.
У моих ног лежит тело в белом. Я не знаю, кто из сестер распластался передо мной под ночным небом. От нее почти ничего не осталось. Смутные очертания человека; влажные и скользкие останки. Мой взгляд скользит туда, где должно было быть ее лицо. Череп проломлен почти до неузнаваемости, все опознавательные черты безжалостно обглоданы до кости. Мозга, насколько я могу судить, больше нет. Скальп болтается на осколке кости, всё еще держась на нескольких нитях поблескивающих тканей.
Остальная часть тела выглядит не лучше. Грудь, живот, полные плечи — всё исчезло. Остались только кости, белые осколки, которые пожевали, обсосали и выплюнули. Внутренние органы либо съедены, либо разбросаны вокруг влажными блестящими кучами.
Неподалеку лежат еще три тела, разорванные на куски, неузнаваемые и частично обглоданные.
Это были те самые крики, которые я слышала, оборванные Скорбью. Значит, они были живы, когда он это делал? Осознавала ли каждая из сестер происходящее, когда его зубы вспарывали ей живот и вытаскивали внутренности через рваную рану в плоти?
Надеюсь, он сначала их убил, прежде чем начать кормиться.
Но где он теперь?
Я понимаю, что ночь резко стихла. Колокол больше не звонит. Колокол, который, как я подозреваю, должен был служить предупреждением, если он когда-нибудь станет слишком сильным, чтобы его можно было удержать. Если бы только сестры знали, что, считая меня спасением, они сами вручили ему свою погибель.
Я щурюсь в темноту и вижу другие тела, бледные и неподвижные в ночи. Где-то вдалеке слышатся всхлипы. Но крики, звуки обезумевшего от страха хаоса, уже стихли. Скорбь погасил либо их жизни, либо их надежду, и, несомненно, скоро это будет и то, и другое.
Это наконец-то крайняя необходимость?
Позади меня раздается тихий звук. Я резко оборачиваюсь и вижу Ирену, слабо прислонившуюся к двери своей хижины. Ее лицо мертво-белое. Слезы безмолвно текут по щекам.
— Это твоя вина. — Я хочу убедиться, что она меня слышит. Я повторяю это снова, чтобы знать наверняка, что она понимает. — Это твоя вина, Ирена.
Я не жду, чтобы увидеть ее реакцию. Отворачиваюсь от нее и бросаюсь в темноту, в кошмар, который он создал для меня, в этот лабиринт ужаса, что кровоточит, плачет и затягивает меня всё глубже, глубже, глубже.
О корабле я забыла. Хижина сестры Кейденс совсем близко, и когда я добегаю до нее, я останавливаюсь лишь на мгновение, чтобы осознать весь ужас происходящего. Торс Кейденс лежит поперек порога, лицом в грязь. Остальная ее часть... где-то в другом месте. Ее кишки тянутся по полу. Ее разорвали на части, бросили на пол и оставили там.
Я сглатываю тошноту и перешагиваю через нее. Найти радио оказывается достаточно просто. Оно стоит на столике у ее кровати — маленькое, квадратное и черное. Антенна выдвинута. Окровавленные отпечатки пальцев пачкают металлическую поверхность, но устройство выключено. Собиралась ли она позвонить?
Низкое рычание раскатывается в тихой ночи. Каждый нерв в моем теле вспыхивает от страха и предвкушения.
Скорбь рыщет по деревне, ищет меня. Я засовываю радио под мышку и возвращаюсь в ночь. Я чувствую, как он наблюдает за мной, и гул его внимания скручивает мои внутренности в каком-то извращенном наслаждении.
Ночь пропитана туманом. Сам воздух кажется почти черным, словно грозовая туча спустилась с небес и осела здесь, выдушив из мира весь свет. Но я знаю, что эта тьма — это он. Он опускается на всех нас, этот голодный бог, защитник и противник. Широко разинутая пасть. Трепет, бегущий по моему позвоночнику.
Из темноты вырисовывается еще одно изувеченное тело.
Я чуть не спотыкаюсь и о него, и не могу не остановиться, чтобы рассмотреть ее. Она, как и все остальные, неузнаваема. Лица почти не осталось, волос тоже. На этот раз меня рвет, и я отворачиваюсь от нее. Но пока я отхожу всё дальше в черный туман, образ ее тела остается выжженным в моем сознании. Он искажается и кровоточит, пока не превращается в новые тела, мужские тела, смеющихся мужчин, мужчин, которых я видела снова и снова в своих кошмарах.
Рот наполняется слюной. В животе скручивается новое, тягучее чувство потребности.
Я пытаюсь прочистить голову; пытаюсь дышать ровно, мыслить рационально. Но чем больше я стараюсь, тем труднее это становится. Мой разум бурлит штормом смерти, ужаса, неизбежной агонии. Мои шаги ускоряются, и тут я чувствую его. Он близко; слишком близко.
Он издает гортанный рев, от которого содрогается земля под ногами.
Мои колени почти подгибаются.
Он — какофония внутри моего черепа, грохот океанского шторма. Он внутри и снаружи меня, наполняет меня до краев, угрожая уничтожить.
Я двигаюсь сквозь тьму, пока наконец не вижу его.
Он склонился над чем-то на земле, кормится. Он принял облик волка, уродливого и чудовищного, с высокой выгнутой спиной и вздыбленной шерстью по всему мускулистому телу. Он огромен, по меньшей мере вдвое выше меня. Он терзает всё еще бьющуюся сестру, и я слышу, как ее булькающий крик обрывается, когда ее живот вспарывается, когда его морда и когти впиваются внутрь, когда его зубы скрежещут в ней.
Звук застревает в горле. Ни крик, ни вздох — сдавленный всхлип. Звук неизбежности.
Он поворачивается ко мне.
Его глаза светятся красным. С зубов капает кровь и ошметки органов. Когти скребут черную грязь.
— Пришла посмотреть?
— Я пришла попросить тебя остановиться. — Эти слова звучат так слабо, так хрупко в ночи. Я не знаю, почему говорю это, знаю лишь, что это единственное, о чем я могу думать. Что каким-то образом у меня здесь есть власть, какой бы призрачной она ни была. Что, несмотря на свой голод, до сих пор он меня щадил.
Он пощадил меня, чтобы сделать это.
Горячий пар вырывается из его ноздрей, из его широко разинутой пасти. Розовый язык свисает из зубастых челюстей. Его взгляд падает на радио у меня под мышкой, и в глазах вспыхивает пламя.
— И как ты меня остановишь?
Я неуклюже вожусь с радио полуонемевшими пальцами. Включаю его, затем кручу ручку настройки, пока не раздается треск. Далекие голоса, обрывки песен. Я нахожу открытую частоту. Радио тихо гудит, покорное в моих руках.
Скорбь недвижим.
— Я знаю, что ты предпочел бы сожрать всё во вселенной, лишь бы не оставаться здесь, в плену и слабости, — говорю я. — Ты дал это понять. И я не могу тебя остановить. Но я могу дать миру знать, кто ты
