живёт, возможно, удастся договориться о помощи с возвращением в город.
Вниз я шёл уже в сумерках, и джунгли на глазах меняли гардероб. Пыльца разгоралась ярче, цветы складывали лепестки и гасли один за другим, а между стволами поплыли холодные голубые огоньки, мелкие, как планктон в ночной воде. Хоть останавливайся и пялься до утра.
Но чем ближе к дальнему склону, тем тише становилось вокруг. Сначала пропали звери, следом смолкли ночные птицы. Потом я свистнул поляне таких же колокольчиков, и колокольчики промолчали. Сложились и стояли, как поджатые губы.
Вот теперь стало интересно по-настоящему. Место, которое пугает даже цветы, обязано хранить что-то стоящее.
Постройка выросла из зарослей внезапно, как утёс из тумана. Приземистая круглая башня в три моих роста, сложенная из тёмного камня, и купол из тех самых металлических пластин. Лианы обняли её со всех сторон и вросли в швы кладки. По камню тянулись длинные подпалины, старые, глубокие. Когда-то стену лизало пламя, и она запомнила.
Здесь давно никто не жил. Мох на пороге. Даже лес отступил от стен на дюжину шагов и держал дистанцию.
Когда до входа оставалось шагов тридцать, из темноты вышли ящеры. Пятеро, той же породы, что прибрежные вараны, только помельче и пожиже. Каждый, судя по ощущениям, находился на начальном этапе второй ступени: духовного давления я от них не чувствовал, а двигались они тупо и прямолинейно. После сегодняшней парочки со среднего этапа эти смотрелись как разминка перед завтраком.
Духовные хлысты выросли из ладоней сами, дальше руки работали без раздумий: петля, подсечка, рывок, хруст. Через минуту всё закончилось, и тишина сомкнулась обратно.
Вытерев ладони, я оглядел тушки. Странное дело. Зверь ночует там, где еда. Возле мёртвой башни еды никакой, лес вокруг пуст, даже цветы молчат. А эти пятеро бродили здесь кругами, точно на привязи. Что вы тут забыли, ребята?
Ответ, судя по всему, лежал где-то внутри.
Дверь из того же тёмного металла висела на одной петле.
Скри-и-ип.
Протиснувшись боком, я зажёг над ладонью язычок Пламени Бездны и пустил его вперёд. Фиолетовый свет лёг на круглую комнату, и тени от него потянулись длинные, лиловые, как водоросли на течении.
Внутри было пусто и бедно, всё выглядело страшно старым. Каменное ложе у стены. Стол, вытесанный из цельного валуна. Пустая ниша под самым куполом. Очаг без единого уголька, выметенный временем дочиста. Всё, что было тканью или деревом, истлело в труху, и труха эта лежала сплошным серым слоем. По стенам шли те же подпалины, что снаружи, только гуще. Здесь жил кто-то, владевший очень сильным огнём. Судя по подпалинам, он долго болел и умирал.
На столе, прижатая плоским камнем, лежала книга.
Переплёт из тёмно-красной чешуи даже под пылью отливал глянцем, и листы внутри были из той же чешуи, выделанной в тонкие тёплые пластины. Время в этой комнате не пощадило почти ничего, а до книги не добралось. Под пылью чешуя тускло светилась тонкой огненной вязью. Стряхнув пыль, я открыл первую страницу.
Почерк был резкий, глубокий, кое-где перо рвало лист насквозь. Наверху первой страницы стояло одно слово, выведенное крупно, как ставят имя на могильном камне.
«Глоссандр».
Я замер.
Это же имя выбито на официальной плите у вулкана в паре дней пути от города. Зона наследия Глоссандра. И золотисто-алый камень во лбу Колосса, ради которого я вкалываю уже которую неделю.
Мечта каждого пацана в городе, как выражался мой гид Кевин.
И вот я стою в заброшенной башне на безымянном острове, куда меня приволок в брюхе угорь, и держу в руках его дневник.
Совпадения такого калибра просто не может быть случайностью. А что если угорь притащил меня сюда не просто так и это было своеобразное такси? Да нет, бред какой-то. Но находка всё равно не давала мне покоя. Что хранят на себе эти древние страницы и смогу ли я их прочитать?
Я сел на край каменного ложа и, подвесив огонёк повыше, начал читать.
Первые страницы писал уверенный в себе человек с крепкой рукой: почерк сухой и ровный, строка к строке. Дальше почерк ломался, полз, и с какого-то места каждую запись выцарапывал дикий зверь… Или монстр.
«Рана от их печати гниёт изнутри. Огонь сдерживает её, но с каждым днём его всё меньше. Смешно. Всю жизнь я жёг других, а теперь горю сам, по капле в день».
«Сомнений больше нет. Бедность этого континента создана руками Святых земель. Я стоял там и дышал их воздухом. Один вдох питает сильнее, чем здесь год медитаций. Небо к этому отношения не имеет…».
Я перевернул страницу. Пламя над ладонью качнулось, и лиловые тени поползли по стенам.
Чем дальше я читал, тем яснее становилась версия Глоссандра о механизме кражи. По его словам, давным-давно кланы Святых земель создали запретную технику и связали два континента по принципу сообщающихся сосудов. Духовная энергия потекла с нашего материка к ним. Отток продолжался век за веком. Их гении росли на чужой силе, пока здешним практикам доставались остатки.
Я оторвался от страницы и посидел, глядя в остывший века назад очаг.
Приплыли.
Святые земли. Другой континент за Вечным Океаном, духовной энергии там в тысячи раз больше, чем во всём нашем регионе. Я в своё время принял это как данность, вроде погоды. Там льёт, у нас сушь, кому-то повезло с адресом.
А тут, выходит, погода то рукотворная. Кто-то по крупному обдирает местных практиков, прямо как липку.
Я вернулся к дневнику.
Судя по тексту, Глоссандр нашёл якоря магической формации запретной техники и принялся их разрушать. Четверть он успел повредить, а часть из них даже полностью разрушить. Если он не ошибался, именно поэтому на этом континенте всё ещё сохранялось течение энергии, а Дикие Земли продолжали жить и культивировать. Остальная часть формации продолжала работать, но из-за ран у Глоссандра уже не хватало сил, чтобы добраться до неё.
Дальше записи становились короче. Кланы Святых земель преследовали его через океан. Глоссандр принимал бой, отрывался и снова уходил. Здесь, в башне на острове, он остановился перевести дух, однако ящеры-ищейки уже взяли след.
«Культивация этих чешуйчатых тварей ничтожна, но зря я их недооценивал. Их духовный нюх способен держать след духовной силы через сотни километров и годы…» — писал Глоссандр. Он понимал, что скоро преследователи доберутся до острова.
В последних строках Глоссандр писал, что в этом краю был лишь один мощный вулкан
