дрожь в руках. «
Надо держаться. Нельзя показывать слабость». Когда она вошла, гул разговоров стих. Головы повернулись к ней. В первом ряду сидели родители, чьи лица она помнила по собраниям: строгая мать отличницы Смирновой, отец двоечника Петрова, ещё несколько человек, чьи имена она не могла вспомнить. За столом в центре — ректор Михаил Иванович, деканы факультетов, двое мужчин в строгих костюмах, видимо, из прокуратуры.
Но самое неожиданное — в середине зала, рядом с ректором, стоял Кирилл.
Анна замерла. « Что он здесь делает? Почему он здесь? Его вызвали или он сам пришёл?» Сердце заколотилось быстрее, в голове закружились другие вопросы: « Он пришёл поддержать? Оправдать? Или… признаться?»
— Анна Петровна, — голос ректора прозвучал неожиданно мягко. — Пройдите, пожалуйста, ближе. Мы уже всё обсудили. Сегодня стало понятно, что произошло на самом деле.
Она медленно подошла, чувствуя, как подгибаются колени. Кирилл смотрел на неё спокойно, почти отстранённо. В его глазах не было ни вины, ни страха. Только решимость.
— Кирилл только что рассказал нам историю, которая всё объясняет, — продолжил ректор. — Теперь я прошу его повторить это в вашем присутствии.
Кирилл сделал шаг вперёд. В зале повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как тикают часы на стене.
— Это я написал анонимный пост в университетском чате, — сказал он чётко, без колебаний. — Я придумал историю о том, что мы с Анной Петровной встречаемся. И что она якобы работает стриптизёршей в ночном клубе.
По залу прокатился шёпот. Кто‑то ахнул, кто‑то недоверчиво покачал головой.
— Зачем? — спросил один из родителей, нахмурившись. — Зачем вы это сделали?
— Потому что она мне очень нравилась, — Кирилл посмотрел прямо на Анну. — А она не отвечала мне взаимностью. Я хотел… привлечь её внимание. Думал, что если она увидит, как я страдаю из‑за неё, то, может быть, изменит своё отношение.
— То есть вы сознательно оклеветали преподавателя? — уточнил ректор.
— Да, — кивнул Кирилл. — Я понимаю, что это было неправильно. Но тогда я не думал о последствиях. Только о себе.
— И вы готовы нести ответственность за свой поступок?
— Да.
— А почему вы решили признаться сейчас? — вмешалась одна из преподавательниц, склонив голову. — Почему не раньше? Что вас побудило на это?
— Потому что увидел, как ей тяжело, — Кирилл сглотнул. — Она ни в чём не виновата. А я… я просто дурак, который хотел добиться внимания нечестным путём. Думал выделиться, стать более заметным, что ли? А получилось то, что получилось. Всё зашло слишком далеко, и меня это стало угнетать.
— Но это не оправдывает клевету, — резко сказала мать Смирновой. — Вы подорвали репутацию уважаемого педагога!
— Я знаю, — он опустил глаза. — И мне нет оправдания. Но я хочу, чтобы все поняли: Анна Петровна — честный, порядочный человек. Она никогда не нарушала профессиональной этики. Всё, что было в том посте, — ложь.
— Вы утверждаете, что действовали в одиночку? — спросил мужчина из прокуратуры. — Никто не подталкивал вас к этому?
— Никто, — твёрдо ответил Кирилл. — Это была моя идея. Моя ошибка.
Анна стояла, не в силах пошевелиться. « Он врёт. Он всё врёт, чтобы спасти меня». В голове крутились мысли: « Почему он это делает? Почему берёт вину на себя? Ведь теперь его отчислят…»
Она хотела крикнуть: «Это неправда! Он не виноват!», но слова застряли в горле.
Ректор поднял руку, призывая к тишине.
— Учитывая чистосердечное признание и искренность студента Зарецкого, комиссия приняла решение. Анну Петровну мы полностью реабилитируем. Никаких оснований для увольнения или дисциплинарных мер в её отношении нет.
Кто‑то из преподавателей одобрительно закивал. Мать Смирновой недовольно поджала губы, но промолчала.
— Однако, — голос ректора стал строже, — за грубое нарушение университетской этики, клевету и попытку дискредитации сотрудника вуза, Кирилл Зарецкий подлежит отчислению.
В зале снова зашептались. Кто‑то вздохнул, кто‑то кивнул, соглашаясь.
— Вы согласны с этим решением? — спросил ректор у Кирилла.
Наступила тишина. Кирилл мучительно обдумывал услышанное, но потом высоко поднял голову и ответил:
— Да. Я принимаю наказание. И хочу публично извиниться перед Анной Петровной за то, что причинил ей столько боли. — Он повернулся к ней, склонил голову. — Простите меня, пожалуйста.
Анна смотрела на него, на этого мальчишку, который только что пожертвовал своим будущим ради неё. В груди бушевала буря: гнев, благодарность, отчаяние, любовь.
«Он не должен был этого делать. Это я должна была защищаться. Это я виновата».
— Я принимаю ваши извинения, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но прошу вас: подумайте о том, что вы теряете.
— Я всё обдумал, — тихо ответил он. — И это мой выбор.
— Вы чуть не разрушили чужую жизнь из‑за глупости! — не выдержала мать Смирновой. — Вы понимаете, что теперь не сможете продолжить учёбу и будете отчислены? Вы понимаете, что вы натворили?
— Понимаю.
Михаил Иванович удовлетворённо кивнул.
— Решение комиссии окончательное. Анна Петровна, вы можете идти. Кирилл, вам нужно будет подписать документы об отчислении.
Анна вышла в коридор. Ноги едва держали её. Она прислонилась к стене, закрыв глаза. В ушах звучали слова Кирилла о том, что это его выбор.
Через минуту из зала начали выходить люди. Кто-то что-то ей говорил, но она не слушала. В ушах звенело. Перед глазами стояла невидимая пелена забвения. Постепенно народ стал расходиться, и она тронулась с места также, тяжело передвигая ногами. Она не слышала, как он внезапно подошёл к ней, как коснулся её плеча.
— Почему? — прошептала она. — Почему ты это сделал?
— Потому что я вовсе не маленький мальчик, которого надо опекать. Я мужчина, и хотел тебя защитить, понимаешь? А ещё я хотел, чтобы ты осталась в университете и не рушила свою жизнь, в которую я так бессовестно вторгся. Даже если уже без меня.
— Но теперь ты потеряешь всё! — она сжала кулаки. — Твою учёбу, твою карьеру, твоё будущее…
— Будущее — это не только диплом, — он посмотрел ей в глаза. — Это ещё и люди, ради которых ты готов на всё.
— Ты не должен был… — она запнулась, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.
— Должен. Потому что люблю.
Эти слова повисли между ними, такие тяжёлые,
