не верила.
— Я и сейчас не верю, — призналась Анна. — Но надо попробовать.
Настя встала, подошла к окну, посмотрела на огни города.
— Знаешь, а я завидую тебе. Ты можешь просто взять и уйти. А мы… мы остаёмся.
— Это не зависть, — мягко сказала Анна. — Это страх. Но он не должен держать тебя.
— Может, и я когда‑нибудь решусь, — Настя обернулась, улыбнулась. — Если ты сможешь, то и я смогу однажды.
Они сидели ещё долго, пили чай, смеялись, вспоминали смешные случаи из клубной жизни. Анна слушала их, улыбалась, но в сердце уже зрела тишина, та, что бывает перед долгим путешествием.
— Ладно, — она встала, собрала свои вещи. — Мне пора.
— Куда? — спросила Марина.
— Домой, — Анна накинула пальто. — Завтра начну искать новую работу. Или, быть может, новый город.
— Будь осторожна, — Настя обняла её. — И не забывай нас.
— Никогда, — пообещала Анна.
Она вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, свежий, почти зимний. Она подняла голову, посмотрела на звёзды, которых почти не было видно за городскими огнями.
В полицейском участке Пётр сидел на жёсткой скамейке, обхватив голову руками. Перед ним на столе стояла чашка остывшего чая, которую ему принесла дежурная — женщина с усталыми глазами и добрым голосом.
— Ну что, Пётр Иванович, — сказал лейтенант, листая его дело. — Опять вы. Сколько можно?
— Отпустите, — пробормотал Пётр. — Я… я больше не буду.
— Конечно, не будете, — лейтенант вздохнул. — Пока снова не напьётесь.
Пётр молчал. Внутри всё сжалось, но не от страха, не от злости, а от какой‑то глухой, всепоглощающей пустоты. И стыда…
— Она ушла, — вдруг сказал он. — Анна.
— Кто? — лейтенант поднял глаза.
— Женщина… которую я любил.
Лейтенант помолчал, потом отодвинул бумаги.
— Пётр, послушайте. Вы же понимаете: это не из‑за неё. Это из‑за вас.
— Знаю, — он сжал кулаки.
— Ну так если знаете, пора уже принимать решение и спасать себя. Начните с малого. Сходите к наркологу, проконсультируйтесь. Кодировка — это не так уж страшно. Поймите, я обязан направить бумагу о вашем задержании в университет по месту работы, и там от вас точно потребуют лечения от алкозависимости.
— Не потребуют, — вяло отмахнулся Пётр.
— Третий привод за год, Пётр Сергеевич. Точно потребуют.
Он устремил взгляд в потолок, как будто взывая с молитвой к небесам. Но потолок был серым и неприметным, что заставило его усомниться в искренности своих побуждений. Он чувствовал вину. Знал, что является алкоголиком, и что уже не в первый раз оказывается в подобной ситуации.
На секунду его посетила мысль о том, что может быть, если бы он не злоупотреблял, то возможно в глазах Анны не был бы тем самым чудаком-неудачником. Возможно, тогда бы и Анна смотрела бы на него другими глазами, и он никогда бы не оказался в ситуации, где вынужден писать анонимные доносы. Вся его несостоятельность кричала об этом, и лейтенант, предлагавший не самый плохой вариант, подтверждал это.
— Ладно. Пойду лечиться, — махнул рукой Пётр. — Завтра же пойду.
27 глава Финальная
Зимний ветер играл с вихрящимися снежинками за окном, рисуя на стёклах причудливые узоры. В классе было тихо, и только голос Анны, ровный и тёплый, наполнял пространство. За окнами слышался гул маленького городка, приглушённый расстоянием и зимними морозами, а в коридоре то и дело раздавались голоса школьников, спешащих на следующий урок.
— «Window» — окно, — она указала на стекло, слегка постучав по раме. — Ну, кто повторит?
Пятый «Б» дружно откликнулся:
— Window!
Анна улыбнулась, сделала шаг к доске, но вдруг замерла. Взгляд её невольно вернулся к окну, и сердце на миг остановилось.
Там, на школьном дворе, стоял молодой человек. Высокий, чуть с потрёпанными волосами, в простом сером пальто. Он шёл к главному входу, и на мгновенье посмотрел вверх, прямо на её класс, и в его чертах было что-то до боли знакомое.
«Кирилл?» — мысль пронзила её, как молния.
Она моргнула, пытаясь понять реальность это или игра воображения. Прошло столько лет, и воображение могло сыграть с ней злую шутку. Но силуэт не исчез. Мужчина чуть наклонил голову, словно пытался разглядеть, кто стоит у окна.
— Анна Сергеевна? — тонкий голос Маши Ивановой вырвал её из оцепенения. — Вы сказали «door», а не «window»…
— Да, конечно, — она сглотнула, пытаясь собраться. — Извините. «Door» — дверь. Повторяем…
Но слова путались в голове. В голове шумело, а перед глазами всё ещё стоял силуэт у входа в школу. Она с трудом довела урок до конца, механически хвалила детей, собирала тетради, а сама то и дело бросала взгляд в окно.
Когда последний ученик вышел из класса, Анна подбежала к подоконнику. Прижалась лбом к прохладному стеклу, всматриваясь в опустевший двор. Никого. Только снежинки кружились в медленном танце, уносимые ветром.
— Это просто воображение, — прошептала она, проводя рукой по лицу. — Прошло столько лет…
Но сердце билось чаще, чем обычно.
В учительской пахло кофе, тетрадями и женскими духами. На столе лежали кипы журналов: кто-то принёс новые методические пособия. На стенах висели постеры с английскими идиомами, расписание занятий, фотографии школьных мероприятий. В углу стоял шкаф с папками, а рядом находился диванчик, на котором учителя любили отдыхать между уроками.
Анна вошла, держа в руках классный журнал, и уже хотела положить его на стол, когда услышала голос директора:
— А теперь познакомьтесь с нашим новым учителем математики — Кириллом Дмитриевичем Зарецким. Молодой специалист из большого города. Прошу любить и жаловать.
Она резко обернулась. Он стоял чуть в стороне от неё, тот же, кого она видела во дворе. Только теперь он был ближе, и она могла разглядеть каждую черту: чуть заметную морщинку у глаза, изгиб губ, знакомый наклон головы. Он улыбался, но в глазах читалась та же тревога, что и у неё.
Учителя оживлённо приветствовали новичка, задавали вопросы, смеялись. Анна же стояла в стороне, чувствуя, как внутри всё дрожит.
— Ну что ж, Кирилл Дмитриевич, — директор подвёл его к Анне, — это наша Анна Сергеевна. Лучший учитель английского языка, с которым мне доводилось работать.
Кирилл повернулся к ней, и их взгляды наконец встретились. Время в этой учительской будто
