Снег был глубоким, ноги проваливались, и мне приходилось то и дело перехватывать поводья, чтобы животное не тянуло меня вперёд.
Я смотрела на хрупкую фигурку в руках Валентина, и сердце щемило от тревоги. Ребёнок казался невесомым.
— Наташенька… — снова пробормотал Валентин, и в его голосе слышалась такая тоска, что я прикусила губу от сострадания.
Кто она для него?
Мы добрались до дома, и я бросила поводья, подбегая к Валентину.
— Несите её на кухню, там тепло!
Валентин ничего не сказал, просто кивнул и вошёл в дом. Я быстро отвела коня в конюшню, и кинулась за ним.
На кухне было жарко. Топилась печь, в воздухе витал запах углей и немного пригоревшего супа. Ульяна, которая хлопотала у стола, увидев нас, охнула и прижала ладонь к губам.
— Святые небеса! — прошептала она.
— Ульяна, тащи всё, что есть тёплого, — приказала я, указывая на шкаф с одеялами.
Она замешкалась, но тут же кинулась выполнять поручение.
Я смахнула с матраса всё лишнее. Валентин осторожно уложил девочку, а я тут же принялась растирать её руки.
— Она ледяная… — пробормотала я.
Валентин молчал. Он снял с себя пальто, накрыл им девочку и принялся растирать её щёки.
— Ей нужно тепло! — скомандовал он.
Ульяна принесла одеяла, я накинула одно сверху, потом бросилась к печи, налила кружку тёплой воды.
— Давай, детка, просыпайся… — шептал Валентин.
Я слышала в его голосе тревогу, и это пугало.
— Валентин, кто она? — не выдержала я.
Он поднял на меня взгляд, полный боли.
— Моя племянница…
Глава 22. Разрушение преград…
Девочка зашевелилась, тихонько застонала. Валентин тут же склонился над ней, осторожно убирая со лба прилипшие пряди. Я видела, как его пальцы дрожали, хотя в целом он выглядел собранным.
— Наташенька, — тихо позвал он.
Глаза ребёнка дрогнули, затем раскрылись. Большие, тёмные, они метнулись из стороны в сторону, пока, наконец, не сфокусировались на лице Валентина.
— Дядя… — прошептала девочка, и её губы задрожали.
Валентин шумно выдохнул, крепко прижал её к себе, бережно, будто боялся, что она растает.
— Тише, малышка, ты в безопасности. Всё хорошо, я здесь.
Олечка, которая до этого молча прижималась ко мне, вдруг зябко поёжилась и шмыгнула носом.
— Мамочка, — жалобно позвала она, заглядывая мне в лицо.
Я тут же накрыла её плечи рукой, притянула ближе. Олечка крепко ухватилась за меня, уткнулась носом в грудь, будто сама нуждалась в тепле и защите.
Я сглотнула, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.
Вдруг мои собственные обиды, страхи и даже обострённое чувство гордости показались мелкими и ничтожными. Есть вещи поважнее. Детям нужно тепло. Забота. Любовь. А не вечные войны взрослых, в которых они не должны страдать.
— Госпожа, вот, — Ульяна протянула кружку с мёдовой водой, и Валентин тут же помог Наташе сделать несколько глотков.
Девочка дышала шумно, прерывисто, но теперь не плакала, только вцепилась маленькими пальчиками в рукав Валентина, будто боялась, что он исчезнет.
— Валентин… — тихо произнесла я.
Он поднял на меня взгляд. Тяжёлый, усталый, полный тревоги.
— Ты спрашивала, что с моей сестрой… — глухо произнёс он.
Я насторожилась.
— Она… умерла, — Валентин сжал губы в тонкую линию.
Я вздрогнула.
Наташенька снова всхлипнула, прижимаясь ближе к нему.
— Это случилось недавно?
Он медленно кивнул.
— Да. Я недавно узнал, что она больна, но не думал, что…
Он замолчал.
Я отвела взгляд, боясь, что он заметит в моих глазах неожиданно выступившие слезы.
— Мне жаль… — тихо произнесла я.
Он не ответил, только снова наклонился к девочке и поправил на ней одеяло.
Я вдруг почувствовала, что нам не стоит им мешать.
— Мы оставим вас, — сказала я и, обняв Олечку за плечи, направилась к выходу.
Ульяна тоже поспешно исчезла.
* * *
Позже, когда уже стемнело, я всё-таки набралась наглости и отправилась в половину поместья Валентина.
Он сидел в кресле, задумчиво склонив голову.
Я запоздало постучала в уже открытую дверь, но он даже не поднял взгляда.
— Ну, вы сегодня хотя бы не моетесь, как это обычно бывает… — пошутила я, стараясь разрядить атмосферу.
Шутка вышла глупой, и я почувствовала, как щёки предательски заливает краска.
Но Валентин даже не усмехнулся. Просто молча посмотрел на меня.
Я вздохнула и подошла ближе, затем набралась смелости и присела напротив него.
— Расскажите… что случилось?
Он долго молчал, но всё же ответил усталым голосом:
— Вам действительно интересно?
— Конечно, — кивнула я. — Мы ведь… — я замялась, подбирая слова, — уже не чужие друг другу люди. Живем под одной крышей…
Он пристально смотрел на меня, будто изучал.
— Такое чувство, что вас подменили, — бросил он с легкой, но какой-то горькой насмешкой. — Может, я имею дело с точной копией Анастасии Семеновны, а она уже давно отошла в мир иной?
Если он хотел пошутить, то у него не вышло. Кажется, я побледнела, дыхание перехватило. Боже, хоть бы своей реакцией не выдать, что это абсолютная правда…
Но выражение моего лица, видимо, смутило мужчину.
Валентин нахмурился.
— И всё же… что с вами, Анастасия? — его голос прозвучал слишком тихо, но в нём слышалось напряжение. — Неужели страдания и трудности сделали ваше сердце мягким?
Я сглотнула, чувствуя, что стою на грани какой-то пропасти.
Как же осторожно нужно выбирать слова…
Я лихорадочно думала. Так дальше продолжаться не может. Он постоянно видит во мне Анастасию Семёновну, а я — не она. Его предвзятость сильнее моей. Возможно… нужно попытаться разрушить отчуждение между нами. Раз уж мы в одной лодке и вынуждены взаимодействовать. Необходимо находить точки соприкосновения.
Но для этого придётся… выложить ту же теорию, что и прежде.
— Я должна сказать вам… — начала я осторожно, опуская глаза. Пальцы нервно сжались в кулак. Лгать не люблю, хотя это и не совсем ложь, но всё же… — Я потеряла память.
Валентин резко поднял голову.
— Не помню ничего из своей жизни до тех пор, как мы с детьми не оказались изгнанными посреди поля, — продолжила я, ощущая, как бешено колотится сердце. — Я упала, поэтому…
Я замолчала, ощущая, как внутри всё сжимается от беспокойства. Надеюсь, он поверит. Хотя мне самой это кажется дикой фальшью.
— В общем, наверное, перемены во мне видятся вам из-за этого. Я не помню своей жизни до этого поместья…
Подняла на него глаза.
Валентин смотрел на меня в полном ошеломлении. Его взгляд, обычно тяжёлый и оценивающий, теперь был почти растерянным. Он внимательно изучал моё лицо, словно надеялся найти там объяснение тому, что только что услышал.
Наконец он выдохнул и медленно произнёс:
— Ты больна? Человек не может потерять память просто так.
