Читаем без скачивания Фаюм - Евгений Николаевич Кремчуков

– Арины Яковлевны не будет, – флегматично ответил тот, – она в тренажерке своей.

Спокойнее не стало. Шепоток в рядах постепенно стих.

Сидевший рядом с Комаровичем Николай, знакомый Илье в будущем моряк, а ныне император всероссийский, поднялся на ноги, расправил широкие плечи и, повернувшись к зрителям, начал читать по принесенной кем-то из персонала бумаге. Верховный уголовный суд, назначенный волей государя императора, размеренно и громко читал Николай, рассмотрев донесение следственной комиссии по делу о злоумышленных обществах, имевших умысел на потрясение империи, на ниспровержение основных законов Отечества и на изменение всего государственного порядка, постановил следующее. Признать виновным полковника Пестеля Павла Ивановича в умысле на цареубийство с истреблением всей императорской фамилии и поиске средств к тому. Признать виновным отставного подпоручика Рылеева Кондратия Федоровича в умысле на цареубийство, истребление или изгнание всей императорской фамилии и поиске средств к тому с назначением исполнителем установленного лица. Признать виновным отставного поручика Каховского Петра Григорьевича в умысле и покушении на цареубийство, а также в умышленном убийстве и ранении нескольких военных и гражданских чинов. Кроме того, признать виновными полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского в организации вышеозначенных злоумышленных обществ, а двух последних также в подготовке к вооруженному мятежу, в составлении его планов, в подстрекательстве нижних чинов через их начальников к неповиновению официальной присяге государю императору и в личном участии в вооруженном мятеже, произошедшем четырнадцатого числа декабря месяца в Санкт-Петербурге. На основании вышеизложенного и в соответствии с законами Российской Империи приговорить государственных преступников полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского к смертной казни четвертованием. Вместе с тем верховный уголовный суд оглашает, что по ознакомлении с настоящим приговором государь император и самодержец всероссийский Николай Первый в силу принятого им на себя долга правосудия и согласно с чувством монаршего милосердия собственным указом постановил вместо мучительной смертной казни четвертованием названных выше государственных преступников Пестеля, Рылеева, Каховского за их тяжкие злодеяния повесить. Приговор привести в исполнение.

Когда их вели на эшафот, Илья споткнулся на ступеньках. Навернулся бы он от души – спасли только надежные руки конвоиров. Поднявшись наверх, он заметил, что Комарович ушел с кем-то в ротонду и сейчас стоял там к ним спиной. Зрители из рядов смотрели на эшафот с любопытством, да и самого Илью теперь занимала эта странная церемония. Интересно, нечаянно подумал он, а если бы мы победили? Что, здесь стояли бы тогда граф Милорадович с великим князем? Ну не может же быть, чтобы такое грандиозное сооружение впустую заказывали – по-всякому нашли бы применение. Где-то же эту виселицу изготовили, хранили. Так могли победить, были шансы? – как узнать, это не кассета, назад не отмотаешь. Послушаем, что мастер скажет на обсуждении, решил Илья. Ну уж там-то она должна будет появиться после своей тренировки?.. Затем на них опять надели черные мешки, накинули петли и затянули на шеях. «Честь, польза, Россия!» – хотел было выкрикнуть он, но Пестель его одернул, шепнув, что это будет самая паршивая театральщина. Как там сказала ночью Ариша – ведь «живое без слов»? Каховский тоже молчал, больше не матерился, правда бросил ему неразборчивое словцо за минуту до темноты. «Кто-то играет, кто-то умирает», – ответил за него Пестель, который был ближе и, наверное, расслышал. Вообще говоря, Илья скорее верил в то, что он все еще дрыхнет у себя в гостевом номере. Разве что эта крученая пенька больно сдавливала шею во сне. И поскрипывал помост под ногами, когда он пытался встать, насколько это было возможно, удобнее. Что ж, любой спектакль надо играть до конца. Петля наверняка развяжется, когда упадет люк, а под эшафотом спрятаны гимнастические маты – надо будет только сгруппироваться. Странно, что их об этом не предупредили, думал Илья. Но видимо, организаторы очень уж заботятся о полном правдоподобии. Метод погружения или как там он называется? Примерно так же Илья делал и сам, когда надевал аниматорский мундир: побольше ярких, живых и подлинных впечатлений – вот что нужно и зрителю, и актеру. Чьи-то пальцы еще раз поправили веревочный узел на его шее, затем по доскам простучали веские шаги – невидимый человек сошел с помоста. Илья вспомнил пояс на лазоревом халатике с черными филинами, усмехнулся. Там тоже был бутафорский такой узелок, понарошку.

Часть четвертая. Поединок

Неужели вон тот – это я?

– Привет, современники! С вами снова подкаст «Памяти Гильгамеша». Здесь говорят те, кто жил прежде нас, но удивительным образом все еще находится рядом. Сегодня мы узнаем, как сложилась дальнейшая судьба мальчика, который в девять лет полностью утратил зрение и слух в результате перенесенного менингита. Слово нашему гостю.

Через год после того, как случилось мое превращение, нашу семью постигло несчастье. Мой отчим был обвинен то ли в растрате казенных средств, то ли в подделке документов в своем департаменте и заключен под стражу. Матушка не вынесла такого позора и бросилась в Неву с Николаевского моста. Илюшу после трагедии забрала к себе его бабушка, теща Льва Михайловича. Но до меня и до Ляли ей никакого дела не было, так что нас отправили в сиротское отделение при Воспитательном доме. То, что нас с сестрой при этом не разлучили, стало вторым маленьким чудом в моей жизни. Проблема заключалась в том, что Воспитательный дом в Петербурге уже три десятка лет принимал исключительно девочек, а мальчиков-сирот везли в интернат в Гатчине. И только чрезвычайными хлопотами Владимира Михайловича Кернига, под чьим врачебным наблюдением и попечением я уже год как находился, нам с Лялей удалось тогда не потерять друг друга. Доктор Керниг, по счастью, оказался близко знаком с новым главным врачом приюта – Василием Ивановичем Фребелиусом. Владимир Михайлович лично привел нас обоих к нему, умоляя, во-первых, помочь зачислить в приют Лялю, чей четырехлетний возраст уже вдвое превышал установленный ценз (здесь, возможно, отчасти сыграло свою роль и всепобеждающее обаяние самой крохи, немедленно очаровавшей доктора Фребелиуса). Кроме того, Керниг просил не разлучать девочку с ее братом-инвалидом, то есть со мной. Эти дети, говорил он, связаны между собой крепче, чем сиамские близнецы; возможно, то, что я наблюдал между ними в течение последнего года, нельзя объяснить в рамках физиологии и современной медицинской науки, но они как будто бы срослись сердцами, продолжал он, так что даже попытка их разделить будет губительна для обоих. Вняв мольбам коллеги и взгляду Ляли, доктор Фребелиус осмотрел меня, убедившись в моей умственной полноценности и хорошем развитии, поразмыслил, что тут можно устроить, и обещал свою помощь. Он жил на казенной квартире при Воспитательном доме и выделил в ней для меня небольшую комнатку, чтобы мы с Лялей остались как можно ближе друг к другу.

Там я и прожил следующие шестнадцать лет. Вскоре под руководством доктора Кернига Ляля научилась говорить со мной через руки. С тех пор каждый вечер мы обменивались впечатлениями прошедшего дня: она спешила поведать мне о своих играх и классах, я рассказывал ей сказки и истории – те, что читал раньше, или новые, которые выдумывал нарочно для нее. Василий Иванович был со мной по-отечески заботлив. Впрочем, большую часть суток доктор Фребелиус проводил в своем больничном ведомстве, да и по медицинской специальности он был окулистом, так что в действительности мало чему мог меня научить или чем-то помочь в моем положении, однако прислуге он перво-наперво строго указал следить за моим питанием и времяпрепровождением. Как только с помощью доктора Кернига я освоил шрифт Брайля, Василий Иванович стал регулярно выписывать своему приемышу отпечатанные для слепцов издания. И поскольку на русском языке их тогда еще не существовало вовсе, то жизнь я продолжил изучать по-французски. Любимыми моими книгами были словари и энциклопедии. Кроме собственной интеллектуальной эволюции я предусмотрительно черпал в них множество новых историй для Ляли: о древних богах и богинях, что правили человеческой жизнью до Христа Спасителя, об удивительных животных, об ангелах и феях, об обычаях иных народов, населяющих вместе с нами этот мир, о могущественных царях и о красавицах минувших дней. Сказать по правде,