сестра, чтобы вернуть кассу мистеру Глоссопу. Странно.
– Возможно, кто-то их спугнул? Или они потеряли ключ, пока перекладывали деньги?
– Возможно, – кивнул Аллейн, а затем перенес внимание на бумаги, разбросанные по столу.
Он пролистал документы, переворачивая их карандашом. Несколько писем касались медицинских вопросов и конкретных пациентов, но основная масса оказалась счетами, причем весьма сильно просроченными. Каждый сам по себе не такой огромный, однако общая сумма была такова, что любому учреждению было бы трудно расплатиться без серьезной дополнительной прибыли или помощи щедрого благотворителя, а лучше и того и другого.
Инспектор вновь просмотрел письма, тщательно проверяя даты вверху каждого. Хотя они лежали не в том идеальном порядке, который можно было ожидать от главной сестры, учитывая ее отношение к обязанностям, даты шли более-менее последовательно, словно кто-то просматривал их в спешке, раздвигая бумаги, чтобы найти нужную. И наконец Аллейн наткнулся на письмо, которое оказалось не медицинским документом и не счетом. Он осторожно вытащил его из стопки и нахмурился, читая. Когда он перешел к постскриптуму, то тихо присвистнул себе под нос:
– О боги! Бедняжка!
Но тут же себя одернул. Ему достаточно часто приходилось инструктировать подчиненных, что нет смысла испытывать жалость к кому-либо на этой стадии расследования, особенно когда еще многое предстоит узнать о фигурантах.
Аллейн аккуратно сложил письмо, обернув свои длинные пальцы носовым платком, затем поместил его в свежий конверт из стопки на полке рядом со столом, закрыл конверт и спрятал в карман. Коснувшись пальцами своей трубки, инспектор задумался.
– Хочу вас попросить, Хьюз, – произнес он, направляясь к двери, где ожидал доктор. – Не могли бы вы устроить мне небольшую обзорную экскурсию? А то мне постоянно приходилось сидеть взаперти в том отдельном боксе первой военной палаты.
– По вашему таинственному другому делу, инспектор?
– Совершенно верно, – быстро ответил Аллейн. – И мне бы очень хотелось осмотреть территорию. Если вы не возражаете, мы можем прогуляться и поговорить, а я воспользуюсь возможностью выкурить трубку.
– Вы всегда предлагаете потенциальным подозреваемым самим выбирать место для допроса? – улыбнулся Хьюз, впервые за вечер слегка расслабившись. Он подумал, что в иных обстоятельствах, пожалуй, общество этого собрата-англичанина могло бы стать для него приятным.
– Только когда чувствую, что они хотят что-то сказать.
– Вот как, – нахмурился Хьюз. Его плечи и живот вновь мгновенно напряглись. – Не думал, что выгляжу настолько открытой книгой.
– Ну-ну, молодой человек. Не надо на меня дуться. – Инспектор подошел ближе. – Просто я достаточно поднаторел в своем деле и предпочитаю беседовать с теми, кто хочет говорить, а не с теми, из кого приходится вытягивать их секреты. Итак, что скажете?
– Да какие… какие у меня от вас секреты? – Доктор Хьюз заикался, его голос звучал сбивчиво.
– Не хотите прогуляться, Хьюз?
– Ах да. С удовольствием. Да, спасибо, сэр.
– Вот и прекрасно.
Теперь, когда ветер разогнал вечерние облака, света от недавно взошедшего полумесяца и широкой полосы Млечного Пути хватало, чтобы идти без фонарика. Аллейн подумал, что в полумраке Хьюз, возможно, будет более склонен к откровенности.
– Вам удобно без фонарика, Хьюз?
– Мне так даже лучше, сэр. Особенно когда вы приступите к допросу.
– Думаю, преступник чувствовал бы то же самое, – небрежно заметил Аллейн.
– Какой преступник сам указал бы на это? – невесело хмыкнул Хьюз.
– Возможно, хитрец – в надежде одурачить старика.
– Но вы не старик и не дурак, инспектор.
– Вы мне льстите. Ладно, давайте начнем.
Сперва доктор Хьюз односложно отвечал на вопросы Аллейна – о своей учебе, работе в полевых условиях и первоначальном нежелании задерживаться в Новой Зеландии. Он открыто признал, что стал весьма искусным специалистом по латанию молодых людей для отправки их обратно на войну, но занимается этим со смешанными чувствами.
– Мне нравится исцелять их, это моя работа, можно сказать, призвание. Сколько себя помню, я всегда хотел стать врачом. А хирургом – с тех пор как поступил учиться. И в то же время я очень сильно хочу уберечь их, и я знаю, что здесь, в больнице, им намного безопаснее. Хотя они не слишком-то благодарны за это.
– Себя вы тоже хотите уберечь? – спросил Аллейн.
– Я не трус, инспектор! – возмутился Хьюз при таком предположении.
– Я знаю, – просто ответил Аллейн. – Но вы видели войну своими глазами. Нет ничего постыдного в желании сохранить собственную жизнь, точно так же как и в желании сохранить жизнь других.
Аллейн надеялся, что сумеет воспользоваться ситуацией с кражей заработной платы и вероятным убийством главной сестры, чтобы пролить свет на расследование дела о шпионаже. А Хьюз, похоже, трудится здесь в стесненных условиях добровольного обета молчания. И как раз в тот момент, когда инспектор готовился перейти к роли «злого» полицейского, Хьюз внезапно застыл на месте как вкопанный.
– Мне нужно вам кое-что сказать, сэр.
– И мы должны торчать тут, пока вы будете это делать?
– О, нет, простите. Конечно нет.
Они прошли дальше по двору и свернули к главному входу, где Аллейн ранее приметил удобную скамейку. Шум разлившейся реки становился все ближе. Инспектор скорее чувствовал, чем видел страх Хьюза – слышал в его осторожных шагах, в раздраженных вздохах. Он надеялся, что молодой человек тут же выложит все, что собирался, но этого пока не происходило.
– Давайте начистоту, Хьюз, – неужели вы хотите, чтобы я на вас надавил? Я сделаю это, если придется, но считаю эту часть работы ужасно неприятной и предпочел бы к этому не прибегать.
– Я скажу, скажу. Я – чертов идиот, инспектор.
– Идиот, но не вор?
– Вам судить.
В темноте впереди бурлила река, набирая скорость. Аллейн представил, как высока она сейчас, и удивился: какая же сильная гроза разыгралась в самих горах, если там до сих пор так много воды, которая стекает по склонам к больнице, разбиваясь о грубые валуны и вливаясь в поток.
Инспектор и доктор уселись на скамейку, предусмотрительно поставленную для посетителей, которым, возможно, захочется отдохнуть здесь от внутрибольничной суеты. Они по-приятельски сидели рядом, пока Аллейн старательно набивал и раскуривал трубку. Наконец детектив глубоко затянулся, подождал, пока Хьюз прикурит сигарету, и произнес в ночной воздух:
– Я проявил столько терпения, сколько возможно, доктор Хьюз, но еще несколько человек ждут своей очереди на исповедь. Ну же, выкладывайте!
– Ладно. В общем, я люблю Сару, инспектор. По-настоящему. Но знаю, что недостаточно хорош для нее.
– Вот как?
– Во время последнего полевого выхода мне пришлось очень нелегко. Ужасно. И боюсь, я сломался. Я просыпаюсь по ночам в слезах и поту, я вижу призрачные силуэты людей, которых пытался спасти, но не смог. Знаете, инспектор, главная сестра… черт побери,
