сюда совсем молодой, но выглядела разбитой. Ей нужно было что-то забыть, поэтому я ей налил.
Он смотрит на меня, возможно, ожидая упреков, ведь тогда ей должно было быть совсем мало лет. Он вздыхает.
— Ей было пятнадцать.
Я ничего не говорю.
— Как я и сказал, ей что-то нужно было, а если честно, нам были нужны ее деньги.
Мои брови сходятся, и я чувствую знакомое темное желание вложить пулю прямо в его глаза. Его. Он мог помочь ей иначе, без того чтобы наливать алкоголь или жадно забирать те немного денег, которые она тратила, чтобы уйти от своих демонов. Все это подозрительно похоже на то, что он воспользовался положением скорбящей несовершеннолетней девушки.
Он ставит грязный стакан на полку и берет другой, чтобы вытереть.
Мои мысли начинают блуждать, перебирая разные способы наказать этого ублюдка за его поведение, но их быстро прерывает теплое прикосновение с правого бока. Я поворачиваюсь и вижу, как девушка зигзагами пробирается мимо меня. Она отводит взгляд и идет в туалет.
Повернувшись спиной к бармену, я опираюсь локтями на бар и медленно делаю глоток виски, наблюдая за дверью в туалет. Когда она снова открывается, я не поднимаю глаз, но когда она проходит мимо, меня как будто что-то толкает вытянуть ногу. Она спотыкается о нее, и я ловлю ее, чтобы она не упала. Из легких вырывается резкий вздох, и ее глаза широко раскрываются в шоке.
Обхватив ее тело рукой, я не чувствую, что она пытается вырваться, так же, как и я не собираюсь отпускать ее. Она удивительно маленькая и теплая. Ее упругие груди игриво прижимаются к моему предплечью.
Она невнятно произносит запыхавшееся извинение.
— Не извиняйся, — твердо говорю я.
Когда она встает на ноги, я неохотно отпускаю ее.
— Ты в порядке?
Она трет глаза, размазывая черный кохль по векам.
— Наверное, я немного перебрала.
А я специально подставил ногу. Хотя, если бы она не была так пьяна, то заметила бы.
Я окликаю бармена через плечо.
— Можно стакан воды?
Проходит немного времени, и появляется наполовину полный стакан. Он, наверное, проклинает меня за то, что перевел ее с крепких напитков. Я наблюдаю, как она делает глоток, а потом бережно держит стакан в руках.
— Обычно я не пью, — говорит она, глядя в пол.
— Я вижу. Ты, кажется, не очень хорошо переносишь. Зачем тогда вообще пить?
Она смотрит вверх с хмурым выражением, и в ее голосе звучит неожиданная резкость, когда она отвечает:
— Я не обязана тебе ничего объяснять.
Как будто перешла какую-то черту, ее щеки снова краснеют.
— Прости. Это было грубо и очень... не в моем стиле.
Я смотрю на нее задумчиво.
— Ты права. Тебе не нужно никому ничего объяснять.
Она мрачно смеется.
— Это облегчение. Большинство ждут, что я буду это делать.
Когда она снова поднимает взгляд, в ее челюсти появляется новая решительность.
— А у тебя какой секрет?
Я делаю долгой глоток виски, чтобы успокоить пульс.
— Кто сказал, что у меня есть секрет?
— У каждого, кто приходит сюда, есть секрет. Что-то, что он прячет.
Я думаю об этом и понимаю, как она права.
— Если я расскажу, это уже не будет секретом, правда?
Она отворачивается, но я не пропускаю, как на ее груди появляется более глубокий оттенок розового.
— Наверное, да.
— Вот почему ты здесь? — спрашиваю я. — Потому что у тебя есть секрет?
— Может быть, — она застенчиво поднимает взгляд. — Или, может, я прихожу в «У Джо», потому что это лучше, чем любой другой бар в этой части города.
Меня это заинтриговало. Не только потому, что все остальные бары здесь либо принадлежат, либо под контролем моей семьи.
— Почему?
Она оглядывается вокруг.
— Здесь не идеально, но, по крайней мере, нет насилия.
Что-то в груди сжимается.
— Что у тебя против насилия?
Она касается хрустальных украшений в волосах, и в ее голосе слышна горькая боль.
— Это оружие слабых.
В этой девушке больше, чем просто трагическая история и ежегодное пьяное приключение. В ней есть злость и жажда мести. Я достаточно долго жил на темной стороне нашего мира, чтобы почувствовать это.
Я делаю еще один глоток виски.
— Да, насилие бывает разное.
Теперь я ощущаю ее взгляд на себе.
— Что ты этим хочешь сказать?
Я ставлю стакан на бар и перевожу взгляд на нее.
— Насилие — это не только смерть и разрушение.
Ее выражение темнеет.
— В этом я сомневаюсь.
— Однажды, если повезет, ты найдешь кого-то, кто сможет показать тебе это. — Слова срываются с моих губ, прежде чем я успеваю их удержать, и я чувствую её резкий вдох. Я меняю тему, чтобы не сказать что-то еще необдуманное. — Ты живешь в городе?
Она качает головой.
— На Лонг-Айленде.
Мои уши напрягаются.
— В какой части?
— Рядом с Порт-Вашингтоном.
Интересно. Это недалеко от дома Ди Санто.
Ее глаза сужаются.
— И прежде чем спросишь, я не скажу, в каком доме. Я, может, и немного пьяна, но я не дура.
Я приподнимаю бровь.
— Немного пьяна?
Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.
— Почему ты здесь одна? — спрашиваю я.
Она поднимает взгляд и проводит рукой перед собой.
— По-моему, я совсем не одна.
— Я не это имел в виду. Ты не выглядишь так, будто с кем-то. — Я бросаю взгляд в сторону. — И эти двое мудаков не в счет.
Ее лицо искривляется в гримасу, будто я только что наступил на ее кота.
— Они не мудаки. Это постоянные клиенты.
— Ты увиливаешь от вопроса.
Она замолкает и начинает кусать губу. Мне хочется вытащить ее изо рта.
— Не у всех была идиллическая жизнь, знаешь ли.
Не знаю, на кого она намекает, но позволяю ей продолжать.
— У меня... воспоминания. И иногда мне просто нужна помощь, чтобы их затуманить.
Бармен подает ей еще один синий коктейль, и она виновато улыбается, обхватывая губами трубочку.
После долгого глотка она поднимает на меня взгляд.
— А что у тебя за отговорка?
— Отговорка для чего? Я не пьян.
Она собирается закатить глаза, но останавливается и вместо этого хлопает длинными темными ресницами.
— Что делает такой милый джентльмен, как ты, один в таком убогом темном баре? Ресницы просто напичканы сарказмом.
Я аккуратно ставлю стакан на барную стойку.
— Мне он совсем не кажется таким уж убогим.
Она открывает губы, чтобы что-то сказать, но я ее перебиваю.
— К тому же, я не такой уж милый, и уж точно не джентльмен.
Она горько смеется.
— Если бы ты еще не был самым привлекательным
