Только законченный взрослый мог так подумать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Старушка ещё не заметила Луизу — это часть плана. Для человека на удивление высокого роста Луиза на удивление хорошо умеет быть невидимой. Секрет прост: нужно знать, что ты ничего не значишь ни для кого. Что ты ничто.
Старушка, напротив, чувствует себя весьма значительной особой и поэтому весьма заметна. К тому же она сейчас занята: только что заметила мужчин и женщин, обсуждающих инвестиции, и фыркает: «Смотри, Чарльз! Теперь сюда пускают кого попало — даже этих вульгарных нуворишей-выскочек. Посмотри на них! Ни вкуса, ни стиля!»
«Нувориш» она произносит таким тоном, словно это название страшной болезни, — потому что таким людям, как она, всё должно быть старым: антикварная мебель, выдержанное вино, старые деньги. Новыми должны быть только спортивные машины и тазобедренные суставы. Чем богаче становятся такие люди, тем меньше вещей им нравится, пока наконец они не богатеют настолько, что начинают ненавидеть даже других богатых — и это, пожалуй, единственное, что Луиза в них почти ценит.
Старушка недовольно смотрит на мужа: «Ты слушаешь, Чарльз?»
Старик отвечает: «Да, да, дорогая. Слушаю. Купим эту, с морем. Как там художника зовут? «К. Жа»? Что за имя такое? Как думаешь, там ещё есть эти бутербродики?»
Никто не замечает, как Луиза расстёгивает рюкзак с баллончиками. Никто не замечает, как она ныряет под верёвку и подходит ближе к картине. Ей никогда не объяснить, что она чувствует, глядя на неё. Наверное, вот так ощущается рождение ребёнка, думает она: словам это не поддаётся. Скучаю, скоро увидимся. — Мама, написано на открытке в рюкзаке. Луиза тянется к самому дну сумки.
— Эй вы! Что вы себе позволяете! Нельзя так близко подходить к картине! — раздаётся вдруг голос сзади.
Это старушка, она звучит очень сердито, но у человека, которому так натянули кожу, что щёки начинаются прямо за ушами, сложно понять, что он на самом деле чувствует. Эмоциональный диапазон старушки примерно соответствует диапазону торшера.
Вот тут Луиза и сходит с плана. Не по вине плана — просто мозг у неё иногда немного тесноват для гения и негения одновременно. Луиза оборачивается со слезами на глазах и обрывает старушку:
— Это не морской пейзаж!
Старушка стремительно делает два шага назад и смотрит на Луизу так, будто на неё только что напал предмет мебели. Оно что, только что с ней заговорило?
— Вы... вы в своём... Немедленно отойдите от картины! — командует она, едва не падая в обморок от подобной дерзости.
Но Луиза спокойно стоит по другую сторону верёвки и моргает, сдерживая слёзы. Она говорит тихо:
— Это не морской пейзаж. Вульгарная нуворишка-выскочка.
Старушка приходит в такую ярость, что едва не задыхается. Она хватает мужа так сильно, что он давится крошечным бутербродом и тоже едва не задыхается.
— Чааарльз! — вопит старушка, и старик разбрызгивает хлеб по всем её бриллиантам, а потом яростно указывает пальцем на белую рубашку Луизы — словно воображает, что указательный палец умеет плеваться огнём и мгновенно внушать окружающим страх.
— Вы там! Стоять! Я хочу поговорить с вашим начальством! — командует он.
К его ужасу, Луиза ничуть не боится указательных пальцев — она же не кнопка лифта, — поэтому спокойно отвечает:
— Я здесь не работаю.
Тогда старик тянется к следующему козырю: «В таком случае я хочу поговорить с вашими РОДИТЕЛЯМИ!» — требует он с лёгкой брезгливостью, оглядываясь в поисках того, что, кажется, представляет себе в виде двух шимпанзе, держащих буклет о контрацепции вверх ногами.
Тут старушка замечает рюкзак, и всё сразу встаёт на свои места — она отлично знает, что означают молодые люди с рюкзаками.
— Чарльз! У неё в рюкзаке краска! Она одна из этих активистов! Зови охрану, Чарльз, она собирается испортить картину!
— Это говорит женщина, которая хочет повесить её на даче... — бормочет Луиза.
Затем она оборачивается и тонкой ручкой рисует крошечную рыбку красными чернилами прямо на стене рядом с картиной.
Это не было частью плана. Она собиралась только посмотреть на картину — думала, этого будет достаточно. Но мозг тут ни при чём: что-то в сердце вдруг захотело, чтобы картина знала — она была здесь. Она и Рыбка. Глупое, глупое сердце.
Старушка кричит в панике, старик бежит за охранником. Но всё равно было мило с его стороны, решает Луиза. То, что он сказал. Что подумал, будто у неё есть родители.
Скоро увидимся. — Мама, говорит открытка в рюкзаке. На лицевой стороне — репродукция знаменитой картины К. Жа. Сколько Луиза себя помнит, она хотела увидеть её живьём. Они с Рыбкой всё время об этом говорили — что однажды придут сюда вместе. А теперь? Теперь она не может объяснить, что чувствует. Когда они с Рыбкой пробирались в кинотеатры, там иногда показывали фильмы, где женщины пытались объяснить, каково это — стать матерью. И у всех был одинаковый вид: подавленный и не находящий слов. Стать родителем? Кто-то сказал, что это невидимая приливная волна, которая накрывает с такой силой, что дыхание перехватывает навсегда. Всю оставшуюся жизнь задыхаешься, сказал кто-то другой, — потому что это любовь такой величины, что она выдавливает воздух из лёгких. Все вокруг думают, что ты остался прежним, сказал третий, — но сам ты не понимаешь этого, потому что чувствуешь чёткое «до» и «после». Совершенно новый ты.
Вот как для меня эта картина, думает Луиза. Но всё равно было мило со стороны старушки — думать, что Луиза собиралась картину испортить. Как будто что-то могло её тогда остановить.
Дамочка, думает Луиза, если бы я хотела уничтожить картину — от этого здания осталась бы зола. Я невероятно умею всё разрушать, дамочка. Все, кого я люблю, умирают.
Теперь к ней несётся охранник — или, точнее, переваливается: сто сорок килограммов и маленькая, яростная голова наверху. Луиза крепко сжимает красную ручку.
Она ненавидит, когда взрослые её касаются. Так и бывает, если ни разу в жизни не встретил взрослого, которому можно доверять. Отец ушёл до её рождения — не хотел быть отцом. Но мать, может быть, хотела быть матерью, хотя бы немного? Может, и её накрыло приливной волной, когда родилась Луиза? Скучаю, говорит открытка — плохим почерком. Единственное, что Луиза помнит о маме, — голос с колыбельной. Они приехали из другой страны, Луиза ничего о ней не помнит. Она так и не узнала, что они там оставили, — но раз
