смеялись, — потому что таким было то лето. Их последнее вместе.
Разумеется, никто не собирался делать из этого картину. Никто не планировал, что подпись внизу — «К. Жа» с черепами рядом — когда-нибудь кто-нибудь увидит. Никто не думал, что именно тот пердёж станет всемирно знаменитым — и что много-много лет спустя его продадут на аукционе за сумму, от которой даже у богатых старушек поднялись бы брови, было бы у них достаточно подвижности в лице. Дети на пирсе не были предназначены ни для чего: они должны были родиться бедными и умереть бедными, потому что именно так устроен мир. Они дрались в школе и получали дома, они прекрасно знали, как звучит ключ в замке, когда опасно пьяный отец возвращается домой. Они очень хорошо знали, что они тупые и никчёмные — им повторяли это на протяжении всего детства.
И то лето двадцать пять лет назад? Они видели в те недели смерть. Их преследовали и избивали. Они пережили больше насилия, чем люди на том аукционе двадцать пять лет спустя — за всю свою жизнь. Если ты так вырос — у тебя не должно быть никакого будущего. Уж точно не карьера всемирно знаменитого художника. Но однажды именно это и произошло с одним из тех подростков. Потому что в уродливом месте он родился с такой красотой внутри, что она была актом бунта. В мире кувалд его искусство было объявлением войны.
Однажды один из подростков — мальчик по имени Йоар — склонился над альбомом художника и прошептал с таким видом, будто это магия: «Кто так умеет рисовать, что видно, что нарисовано? Ты что, инопланетянин?»
Это было самое близкое, чего Йоар когда-либо достигал в попытке сказать то, что хотел сказать на самом деле: «Я люблю тебя. Надеюсь, ты знаешь.» Поэтому художник ответил:
— Спасибо.
Это было самое близкое, чего художник когда-либо достигал в попытке сказать Йоару то, что хотел: «Я тоже тебя люблю. Не могу без тебя жить».
Это Йоар нашёл объявление о конкурсе, с которого всё началось. Его мать приносила домой газеты из учительской дома престарелых, где работала: в конце месяца иногда случалось, что отец Йоара должен был выбирать между алкоголем и туалетной бумагой, — так что газеты приходились кстати. В первый день летних каникул Йоар случайно прочёл объявление в газете до того, как воспользовался ею по назначению, — и это изменило всё. На следующее утро он стоял на пирсе и объяснял правила конкурса — что, к сожалению, давалось непросто: вокруг него были идиоты.
— Это конкурс для молодых художников, и любой может прислать картину, и лучшую картину вешают в музее! — объяснял он, наверное, в седьмой или восьмой раз. — Теперь понятно?
Конечно, его друзья всё давно поняли — просто иногда им нравилось прикидываться тупыми, потому что смотреть на злящегося Йоара было так смешно.
— Но... что нужно рисовать? — спросил один из них именно с этой целью.
— Что хочешь! Можешь нарисовать лодку! — простонал Йоар.
— Но... у нас нет лодки?
— Не рисовать НА лодке — нарисовать лодку на... холсте! Или как там это называется! — рявкнул Йоар.
Тогда друг сделал вид, что понял, — и тут же воскликнул:
— Но я не очень умею рисовать лодки, Йоар.
— ТЫ рисовать не будешь! — вздохнул Йоар — и тут наконец понял, что они ухмыляются, и пробормотал: — Идиоты. Все идиоты.
Первым перестал смеяться, конечно, художник: его радость никогда не длилась долго, кожа у него была слишком тонкой, чтобы не пропускать реальность. Он расчёсывал себя по всему телу — так всегда делал, когда нервничал, — и прошептал:
— Может, забудем? Я не умею рисовать так, как надо для таких конкурсов, они для богатых, у меня не получится...
Йоар перебил его нетерпеливо:
— Это ещё почему? Прекрати! Ты в миллион раз лучше всех этих богатых детишек, просто надо им показать! Рисуй что хочешь, рисуй море!
Йоар сказал это с лучшими намерениями — просто никто не учил его делать так, чтобы слова звучали по-другому. Он хотел доказать не миру, насколько хорош художник, — он хотел доказать это самому художнику. Йоар умел чинить моторы: в них всегда было видно, что сломалось. Но люди полны вещей, которых не видно. Мы ломаемся в невидимых местах. Поэтому Йоар не знал, как сказать, что любит художника, — и вместо этого рявкнул:
— Рисуй! Просто выиграй этот конкурс!
— Это не так работает, — прошептал художник: он не мог объяснить, почему задыхается. Не находил слов для того, как сильно ему было тоскливо тем летом.
Он расчёсывал себя и бросал взгляды по сторонам; третий мальчик это заметил и постарался отвлечь остальных.
— Рисовать море? Сложновато, — сказал он, и на этот раз трудно было понять, прикидывается он или правда не понимает.
— Как это СЛОЖНОВАТО? Оно же ОДНОГО цвета! — указал Йоар.
— Но оно такое... большое. Где взять столько бумаги? — прозвучало в ответ.
Долгая тишина — потом один начал хихикать, и все повалились от хохота. Даже художник — в конце концов. А когда он засмеялся, даже Йоар не мог злиться. Вот так всегда начиналось всё лучшее.
Остаток дня они кидались камнями, рассказывали тупые анекдоты и купались. Из всего, что художник писал потом всю жизнь, Йоар давался тяжелее всего: его невозможно было изобразить так, чтобы передать то, что художник к нему чувствовал. Когда солнце начало садиться, Йоар раздражённо сказал:
— Тебе надо уехать из этого города.
— Не говори так, — попросил художник, но Йоар разозлился:
— Но надо! Мы все пропащие, у нас будет дерьмовая жизнь — но не у тебя, слышишь? Потому что ты всемирно известный художник, просто мир об этом ещё не знает! Не забудь: когда все остальные узнают, кто ты такой — мы знали раньше всех!
Скромность не позволяет, но он был прав.
Потом они лежали на пирсе, пили дешёвую газировку и бесплатно смотрели на закат. Лето было ещё бесконечным, и всемирно не известный пока художник медленно водил пальцем по небу в последнем дневном свете — рисовал черепа в воздухе.
Потом спросил одного из четырнадцатилетних: «Ты думаешь, мы останемся лучшими друзьями, когда вырастем?»
Йоар спокойно ответил: «Когда мы вырастем, не думаю, что мы все будем живы».
Скромность не позволяет, но он был прав и в этом тоже.
