я даже подскочил. — От какой смерти? Тебе кто-то угрожает?
— От смерти моей вольной жизни! — Бард прижал лютню к сердцу. — Друзья, меня вознамерились охомутать, привязать навеки. Мне уже посчитали детей, назначили имена и, если верить моим сведениям, шьют свадебное платье.
Владислав издал странный звук, похожий на сдавленное хрюканье.
— От свадьбы, значится, бежишь, — резюмировал Володимир, отсмеявшись. — Понимаю. Дело житейское, и серьёзное. Собирай вещи. А если… кхм… — он поглядел в сторону выхода из таверны, будто вспомнил о чём-то. — Если у меня места не хватит, то вон, с этими поедешь, у них обоз побольше.
— С радостью! — Ратибор просиял и тут же сник. — Только… вы ведь никому не скажете, куда я? Особенно если спросит… Очень настойчивая рыжая женщина.
— Не скажем, — заверил Георгий. — Мы люди понимающие. Каждый из нас когда-то был в ситуации, когда нужно немедленно бежать во имя спасения.
Владислав же явно почуял развлечение. Он усадил барда за стол, налил ему взвара и принялся вкрадчиво расспрашивать с наигранным сочувствием. Уже через минуту Ратибор излагал ему всю историю с подробностями, а толстяк слушал, поддакивал и ронял такие реплики, что рассказ разрастался на глазах. К концу истории предстоящая свадьба звучала уже как стихийное бедствие, а Ратибор выступал её единственным чудом уцелевшим свидетелем.
Эх, беда с этими творческими людьми. Даже простейшие события в их устах звучат как величайшие трагедии, или напротив, комедии.
* * *
Интерлюдия
Джозеф пришёл в себя оттого, что в его голове кто-то методично бил в колокол.
Он полежал, стараясь не шевелиться. Колокол не унимался. Во рту стояла мерзость, левая щека прилипла к покрывалу, а положение тела вызывало смутное недоумение.
— Как же это я так умудрился… — прохрипел он, затем позвал: — Воды!
Никто не отозвался.
Джозеф с усилием сел. Комната качнулась, потом устоялась. Он оглядел разгром на столе, сапог с торчащей из него бутылью и поморщился.
— Э-эй! — рявкнул он, и колокол в голове ответил ему тройным звоном. — Кто-нибудь! Ко мне!
Дверь приоткрылась. В комнату протиснулся десятник — единственный из его людей, кто не боялся входить к барону раньше полудня.
— Слушаю, ваша милость.
— Воды. И… — Джозеф прищурился, что-то соображая. — Стой. А где остальные?
Десятник помолчал.
— В наличии трое, ваша милость. Считая меня.
— Трое? — Джозеф вскинулся, и голову прострелило так, что он схватился за виски. — Трое? У меня было пятеро! Где остальные?
— Дык вы сами их отправили, ваша милость, — осторожно напомнил десятник. — Утром, двоих, с особым поручением. Все слышали, как вы приказывали.
— Я и сам помню, что отправил! — огрызнулся Джозеф. — Я же не пьянь подзаборная, я приказы свои помню. Я спрашиваю другое: почему они до сих пор не вернулись? Уже вечереет!
Десятник промолчал, потому что ответа у него не было. Он давно уже смирился с тем, что баронет отправляет воинов в обход десятника, и даже не переживал об этом.
Это молчание Джозефу очень не понравилось.
— И зачем я тебя держу?
Он с кряхтением поднялся, доковылял до окна и подставил лицо вечернему воздуху. В голове чуть прояснилось.
Дела, если посмотреть трезво, складываются скверно. Люди исчезают. Деревенские, которые должны ему сапоги целовать, смотрят волком. Канцелярская крыса ходит по дворам и что-то вынюхивает, а завтра, видите ли, собирается устроить над ним разбирательство.
Разбирательство. Над ним.
— Судилище надо мной, — с горечью произнёс Джозеф и коротко хохотнул. — Смешно.
Смешно не было. Он это понимал, и от понимания злился ещё сильнее.
— Я сын Дария Завоевателя! — он развернулся к десятнику, и голос его набрал силу. — Моя семья взяла три баронства мечом, пока эти писари в столице чернила разводили! И я что, должен перед этой… перед канцелярской крысой голову опускать? Отвечать, где был да с кем спал? Не бывать такому! Я ему устрою! Я отцу напишу, до самого наместника дойду, я эту деревню по брёвнышку раскачу, я…
Он бушевал долго. Ходил по комнате, пинал бутыли, потрясал кулаками и обещал невиданные кары всем, начиная с советника и заканчивая петухом, который посмел орать под окном. Десятник стоял у двери и глядел в пол.
Наконец Джозеф выдохся и сел на кровать.
Он не сразу понял, что в дверях больше нет десятника, зато стоит кто-то другой, пострашнее.
На пороге стоял Айвен, и баронета интересовал один лишь вопрос, как долго он уже здесь стоит. Рядом с советником замерла девчонка. Рыжая. Тонкая, в застиранном сарафане, с зарёванным лицом и упрямо сжатыми губами. Под её левым глазом красовался синяк.
Мариса увидела барона и сжалась. Отшатнулась назад, вжав голову в плечи, девчонку затрясло.
Айвен, не глядя, спокойно положил ей руку на плечо. И девчонка вздрогнула, но осталась стоять.
— Добрый вечер, ваша милость, — буднично сказал советник. — Я слышал, вы эту девочку разыскивали.
Джозеф открыл было рот, но не издал ни звука.
Всё, что он собирался и мог сейчас сказать, застряло где-то в горле и там же осталось. Кровь отхлынула от лица, он почувствовал, как холодеет спина. Откуда он знает, что Джозеф разыскивал девочку?
Баронет переводил взгляд с девчонки на советника и обратно, и никак не мог подобрать слова, с которых следовало бы начать.
— Воина с утра посылали? — так же буднично продолжил Айвен. — Даже двоих, видимо, очень хотели увидеть эту особу.
— А вы видели моих воинов? — наконец выдавил из себя Джозеф?
— Воинов? Нет, никаких воинов я не видел. Слухи только слышал. А девочку нашёл.
Пауза висела долго. Где-то во дворе продолжал орать петух.
— Так, вы хотите что-то ей сказать? — спросил советник.
Мариса, не поднимая глаз, вцепилась в свой рукав.
— Не бойся, девочка, — сказал Айвен, не глядя на неё. — Тебе ничего не грозит.
Джозеф молчал. Он был не глуп и потому в эту минуту очень отчётливо понял: что бы он сейчас ни сказал, это будет использовано против него.
Вот он и сидел, в мятой рубахе, с опухшим лицом, и молчал.
— Ну, раз вам нечего сказать, — Айвен слегка наклонил голову, — тогда я сам с ней поговорю. Наедине и обстоятельно, заодно узнаю, что к чему. А потом уже будем решать вашу судьбу.
Советник развернулся и вышел, легонько подтолкнув Марису
