его власти. Гарнизон солдат сюда пригнать собирается, для безопасности и помощи барону Грегору. Дорогу планирует мостить от столицы.
Айвен постучал по столешнице пальцами.
— С чего это он вдруг так решил? — спросил он ровно.
— Да вот, — Володимир пожал плечами и кивнул в сторону кухни, — Макс ему всякого нарассказывал. Часа полтора говорил. Про дороги, про города, про поваров приезжих. Я, честно скажу, половину не понял, а Владислав всё в книжечку записал.
— Ага, — медленно произнёс Айвен. — Понятно.
Он взял кружку с подноса мальчишки-подавальщика, и сделал глоток, не почувствовав вкуса.
Как интересно… Тот самый мальчишка-повар, о котором судачат все в двух деревнях, за один разговор кардинально развернул приоритеты очень упрямого человека, годами уворачивавшегося от любой ответственности. И ведь не уговорил и не подкупил, а просто поговорил.
Этот Макс выглядит всё опаснее.
Айвен не любил слово «совпадение». Оно существовало для ленивых. Этим словом затыкали дыры в понимании, чтобы не думать дальше. А этих совпадений было слишком уж много.
Советник поставил кружку перед собой на стол и оглядел зал ещё раз.
— Георгий, — позвал он. — Ты человек памятливый. Не подскажешь, кто из этих ребят пришёл из Дубового Яра?
Купец кивнул в сторону:
— Вон, у окна, здоровяк битый, его Виктор зовут. Хозяин тамошней таверны. Ему на днях крепко досталось, до сих пор отлёживается. — Взгляд переместился. — А вон тот, седой, что с барышней милуется, это Сыч. Старый отставной вояка. Работает в той самой таверне, оберегает её. Был ещё третий, Хорь, кожевник, но сейчас я его не вижу.
Айвен посмотрел на седого.
Тот стоял, опершись локтем о стол, и с самым молодецким видом рассказывал что-то румяной женщине. Покопавшись в памяти, Айвен определил, что её зовут Глафира. Женщина смеялась и хлопала здоровяка по плечу. Держался седой прямо, разворот плеч выдавал старую выучку, а лаконичные движения показывали выучку воина, которая въелась на уровне инстинктов.
— Благодарю, Георгий.
Советник поднялся и направился к Сычу.
* * *
— Здравствуй, служивый, — сказал он. — Как жизнь вольная? Поговорим?
Сыч обернулся. Оглядел чёрный плащ, худое лицо и глаза цвета речных камешков. И, надо отдать ему должное, не растерялся, а лишь подобрался.
— И вам здравствовать, ваша милость. Отчего ж не поговорить с важным человеком, — осторожно сказал он. — Чем могу быть полезен? По какому делу?
— Ни по какому. Вечер длинный, а мне, знаешь, надоело говорить с людьми по делу. — Айвен опустился на ближайшую лавку и жестом пригласил Сыча присесть напротив. — Я тебя, кстати, помню. Ты ведь ходил в северном ополчении барона Грегора? Вторая сотня, под рукой сотника Бранира. Десяток… — советник чуть сощурился, будто припоминая, — десяток Фёдора.
Сыч сел так, точно ему подрубили колени.
— Так… — он крякнул. — Так это ж лет двенадцать назад было. Вы меня помните?
— Я всех помню, — просто сказал Айвен. — Причём в лицо. Такая служба.
Старый охранник расправил плечи, и по его обветренному лицу расползлось выражение, которое советник наблюдал за свою жизнь не раз. Человека узнали. Человека помнят. Человек оказался важен, и не кому-нибудь, а серьёзным людям из столицы.
— Это ж… это ж честь какая, — растроганно проговорил Сыч. — А я-то думал, кому мы там нужны были. Постояли в оцеплении, пролили кровь, да разошлись никому не нужные.
— Канцелярия помнит всех, и ценит все заслуги, — заметил Айвен.
Он подозвал подавальщика, велел принести обоим взвара и мяса, и на этом деловая часть закончилась. Дальше пошёл разговор.
Разговор был неспешный, вязкий, ни о чём. Как жизнь. Как ноги в сырость, не ноют ли? Почём нынче шкуры и правда ли, что на южном тракте пошаливают дикие звери. Сыч отвечал охотно, расходился всё больше, а советник слушал, кивал, подливал и время от времени вставлял короткое: «Да ты что», «Вот как», «И что дальше?»
Через полчаса Сыч уже рассказывал про свою молодость. А через сорок минут и про Дубовый Яр. Никакого нажима, никаких вопросов в лоб. Айвен просто позволял разговору течь, и лишь направлял в нужное русло.
— А теперь расскажи-ка мне, — обронил он между делом, подцепляя кусок мяса, — про вот этого вашего молодого человека. Про Макса.
— О! — Сыч даже кружку отставил. — Вот про Макса я вам расскажу, это разговор долгий. Вы, ваша милость, не глядите, что он с виду пацан пацаном. Тут такое дело…
Дальше он говорил минут двадцать почти без перерыва, и говорил с гордостью, будто о сыне-герое которого воспитывал с молодых ногтей.
Айвен слушал.
Правда слышал совсем другое.
— Он же у нас в деревне рос тише воды, — рассказывал Сыч, размахивая куском хлеба. — Незаметный такой парнишка был. Сирота ведь, причём сын Фёдора, командира, пусть небесный путь его будет без пепла. Да только не повезло ему с опекуном. Все его пинали, кому не лень: и Виктор, и мужики, и мальчишки местные. А он голову опустит, отойдёт и молчит. Слова поперёк не скажет. Я его, признаться, за пришибленного раньше держал.
«Тихий, забитый, безответный, — отмечал советник, не меняя выражения лица. — Ноль. Пустое место в деревенской иерархии».
— А потом он будто повзрослел разом, — Сыч мечтательно закатил глаза. — Вот тут-то всё и завертелось. Вы б знали, ваша милость, что он творил! У нас же в Яру еда какая? Каша да каша. А он раз и такое сделает, что мужики за столом плачут. Причём из тех же продуктов. Из репы, из требухи, из чего угодно ну и травок подножных накидает, и всё, готово чудо.
— А до этого он готовил? — мягко спросил Айвен.
— Да откуда! — расхохотался Сыч. — Он до этого хворост таскал да полы мёл. Кто б ему дал к очагу подойти?
— И как быстро он выучился?
— Дак не выучился, а просто… — Сыч поискал слово и не нашёл. — Начал. Вдруг. Как будто всегда умел, а до того просто случая не было.
«Как будто всегда умел», — повторил про себя Айвен.
— А потом на нас налетели охотники, — продолжал Сыч, и лицо его посуровело, — Знаете, что за публика? Хуже разбойников, потому что при силе. Половина деревни в кусты, бабы воют, а этот… — Он поднял палец и постучал им по
