за пациента будет сам. От вас нужны умелые и твердые руки. Идёмте, покажу, с чем придётся работать.
Кравцова неуверенно посмотрела по сторонам, но затем поставила швабру к стене и подняла взгляд на госпожу.
— Что с ним? — тихо спросила врач. — С пациентом?
— Плохо с ним, — отрезала Мира и решительно зашагала в сторону дома. Кравцова помедлила, но все же поспешила следом.
— Мне хотелось бы услышать подробности, — чуть более уверенно проговорила женщина.
— Подробности узнаете у Антона Игоревича, — парировала Мирослава.
Вскоре обе были в господском доме, прошли в лабораторию…
Трофейные укладки вскрыли прямо там — на столе.
— Диктуйте, чего не хватает, — Мирослава открыла чистый лист.
Кравцова ловко перебирала предметы, всматриваясь в каждый из них.
— Перчатки есть… Скальпели есть, растворы есть… — бормотала она, перебирая содержимое. — Нет атравматики.
— Что это? — спросила Мирослава.
— Шовный материал. Тонкая нить с колющей иглой, какой сосуды шьют. Да и где же вы её достанете…
— Это уже моя забота. Что-то ещё?
Кравцова начала говорить про оборудование, но Мирослава сразу прервала эту тираду.
Она тут же позвонила Игоше. Через три минуты он перезвонил и отчитался:
— Атравматика есть в магазине медоборудования на Улице Восьмого марта!
— Берём, — сказала Мирослава.
Ещё через минуту со двора за покупками улетел внедорожник с двумя гвардейцами.
В лаборатории уже гудел перегонный стол. Игоша таскал бутыли с чистой водой, остатки настоя стояли на видном месте, на плите грелась большая кастрюля. Кравцова сидела на табуретке в углу, сильно побледневшая и совсем ничего не понимающая.
Прибежал Егорка. Окинув всех беглым взглядом, он выложил на стол охапку жухлой травы и честно доложил, глядя на Мирославу:
— Вот эта. Остальные пустые.
— Спасибо, Егор.
Егорка уже повернулся к выходу, но задержался, заметив в углу бледную Кравцову.
— А что тут будет-то? — спросил он у Мирославы.
— Операция. Анна Николаевна будет оперировать вместе с Антоном Игоревичем.
Егорка смерил женщину серьёзным взглядом и рассудительно заключил:
— Не переживайте, Анна. Наш господин пустышек не выбирает. Проверено!
Кравцова задержала на нём долгий взгляд, а потом вдруг улыбнулась — и эта улыбка стала первым по-настоящему живым движением на её лице за всё утро.
Рация на поясе Мирославы ожила, когда девушка цепким взглядом оценивала, насколько удобно будет доставить раненого в лабораторию.
— Мирослава Сергеевна… тут машина несётся. Красная, маленькая. С… э-э… — запнулся часовой. — С куском пиццы на крыше. Пропускать?
— Пропускать, — сказала Мирослава. — Это господин.
Пиццевоз промчался по Чёртовой Лапе на пределе своих сил, кряхтя мотором. Пластиковый кусок пиццы с грибами покачивался над крышей.
* * *
Человеческое тело охотно берёт в долг — у сна, еды, собственного сердца… И платить не любит, всё надеется, что обойдётся. У Виктора Валерьевича долгов накопилось на две жизни вперёд, и сегодня все «кредиторы» явились разом.
Сейчас он уже лежал на столе в моей лаборатории. Я положил ладонь ему на грудь и пустил Руну Ощущения по всему его телу, анализируя едва ли не каждую клетку.
Впервые за это утро я никуда не торопился.
Сердце юриста всё так же трепыхалось в слабом, почти бесполезном ритме. Порой и вовсе аритмично. В верхнем левом его закутке кровь застоялась в виде плотных сгустков.
Егорка совершенно правильно выбрал донник, и сейчас трава уже отваривалась в кастрюле.
Самого травника я пока что отпустил.
Кравцова стояла у стены, сменив халат уборщицы на выстиранный медицинский и спрятав волосы под косынку. Рядом на чистой простыне были разложены инструменты из трофейных укладок, прокипячённые и рассортированные. Лицо Анны Николаевны было бледным — белее, чем её собственная косынка.
Я коротко описал ей картину: дрожащее сердце, кровяные сгустки, затор у дыхательных путей…
— То, что вы описываете… — сглотнула она. — Это тромб в ушке левого предсердия. Кардиоэмболический инсульт. Такое оперируют в… хирургических отделениях. Нужны кардиобригада, аппарат искусственного кровообращения, анестезиолог, перфузиолог…
— Все эти люди и машины перед вами, — ответил я. — От вас нужны руки, чтобы вскрыть ушко, вынуть гнездо и зашить.
Она посмотрела на свои руки.
— За такую операцию меня не только лицензии лишат, но и свободы, а может, и жизни!
— Обычные людские законы на моих землях не действуют, — холодно произнес я. — Этот человек должен жить, и его выживание сейчас зависит от нас. А потому делайте, что я говорю.
Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Не знаю, что она там увидела, но больше спорить не решилась — молча натянула перчатки из укладки и встала к столу.
Дальше я работал в четыре руки, из которых две были воздушными. Источник успел частично восстановиться — сразу по приезду я выпил концентрат восстановления, так что Силы быстро возвращались.
Хоть и не заполняли Источник полностью.
Воздушную колыбель я запитал напрямую от Места Силы, пустив его поток через желоба перегонного стола.
Первый главный разрез я сделал сам. Лезвие из спрессованного воздуха прошло между рёбрами, и воздух же немедленно пережал каждую рассечённую жилку — ни капли крови не просочилось наружу.
Кравцова на мгновение застыла над сухим и чистым операционным полем. Я видел, как в её глазах страх уступает место чему-то давнему и хорошо ей знакомому.
— Зажим, — ровно сказала она самой себе и взяла его с простыни.
Руки у неё, к слову, больше не дрожали.
Следующие полчаса слиплись в один длинный вдох… Я раздвигал ткани воздухом и держал окно раскрытым. Само «ушко» я взял в воздушную ладонь и удерживал неподвижно, пока остальное сердце продолжало толкать кровь. Кравцова наложила зажим на основание, рассекла стенку ушка и пошла вглубь его полости короткими точными движениями, выбирая гнездо по частям. Говорила она мало и только по делу: «Держите поле… Вижу… Пинцет».
Я отвечал ещё короче.
На середине операции сердце юриста словно запнулось, наткнувшись на чужеродное железо. Я обрушил на него остаток Силы, жёстко задавая нужный ритм, и сердце, хоть и неохотно, но стало биться в такт.
Спустя еще несколько минут Кравцова извлекла из тела Браунштейна тёмный слоистый сгусток, что был размером с крупную виноградину.
— Свежий, — тихо сказала она, разглядывая находку.
Я кивнул — мой настой держал хворь юриста в узде. Но Браунштейн на полтора дня остался без настоя, и в итоге его трепыхающееся сердце гоняло кровь через застой, а не восстановившийся до
