и не верю ни отцу, ни матери.
— Моя мать сейчас при смерти, — вру я, не моргнув и глазом. — Может быть, вы видели новость о том, что ее самолет разбился... у вас здесь вообще есть телевизор?!
— Есть, — мрачно сообщает Карлосон. — Новость видел.
— Значит, понимаешь, что я не блефую, — киваю я.
— И что тебе нужно?!
— Правда.
— И что взамен дашь?!
— А что нужно?! — хмыкаю я, глядя ему прямо в глаза.
Карлосона такой взгляд явно смущает. Он хоть и мошенник, негодяй, но быть совсем уж бесстрастным ублюдком, видимо, так и не научился... Странно. Промышлял-то годами! Врал в лицо другим! А теперь стесняшку строит?!
Но мне же лучше, проще манипулировать.
Я манипулировать умею и люблю, да и вообще я та еще бесстрастная тварь, если подумать. Бизнес заставил... и отцовская ложь, конечно.
— Буду благодарен, если сможешь заменить мне реальный срок на условный плюс штраф... деньги есть, денег не жалко, залачу, сколько надо.
— Заметано, — киваю я и протягиваю ему руку.
Он недоверчиво пожимает, а я терпеливо жду, пока он уберет свою мерзкую холодную лапищу от моих пальцев.
— У меня был парень, — говорю я. — Его звали Ной...
— Ной Косинский, — кивает Карлосон.
— Верно. И мои родители спровадили его, не поинтересовавшись моим мнением. Через общих знакомых я узнала, что ты и твой... хм, друг...
— Швецов.
— Да. Что вы выясняли правду про Ноя и передавали ему деньги, чтобы он отвалил от меня.
— Можно и так сказать, — хмыкает мой собеседник.
— Мне нужна правда. Вся. Целиком. От момента, когда мои родители обратились к вам, до момента, когда вы передавали деньги Ною и говорили с ним. Что говорил и приказывал папа, что — мама, как реагировал Ной, что вообще реально удалось на него нарыть... Абсолютно все.
— Я понял, — Карлосон кивает. — Но если честно, рассказывать-то особенно нечего. Ко мне тогда обратился твой отец — Роман Витальевич Подольский. Назвал имя Ноя Косинского, сказал, про него всякое болтают, мол, запрещенку перевозит, попросил проверить. Ну, я и проверил: пробил по своим базам, каналам, связям. Оказалось, что парень не так уж и опасен. Родаки у него и правда незаконными перевозками промышляли в молодые годы, но он сам продолжать так же не стал, работал по-белому, со всеми разрешениями, декларациями и налогами...
— Что?! — переспрашиваю я.
То есть, ложь еще и в этом была?!
И мой Ной на самом деле не был опасен?!
— Прости, что разочаровываю, — фыркает Карлосон. — Но ты сама сказала: говорить только правду...
— Все верно, продолжай.
— Я передал результаты мини-расследования твоему отцу. Ему не понравилось: он все равно хотел спровадить пацана. Так что жене своей изложил другую версию: что парнишка и правда опасен, что перевозит все нелегально, нарывается, имеет связи с преступной средой и проблемы с законом. Мне доплатили, чтобы я поддержал этот вариант.
— Класс, — фыркаю я.
— Бизнес и ничего личного, детка...
— Не зарывайся. Не смей звать меня так. Скажи спасибо, что разрешила на ты обращаться.
— Прости...
— Продолжай.
— Твой отец решил дать Ною денег, чтобы он свалил. Но парнишка оказался не так-то прост, он отказался... причем трижды, несмотря на то, что суммы росли и росли. Сказал гордо, что ему не нужны деньги, когда речь идет о настоящей любви.
— Что?! — снова не верю я его словам.
Может, все, что говорит этот жирдяй, — всего лишь изощренная ложь, которую он придумывает прямо сейчас в надежде, что я правда вытащу его из тюрьмы?!
— Чистая правда, — словно прочитав мои мысли, уверяет собеседник. — Твой отец снова взбесился, конечно. И тогда в ход пошли угрозы. Я и Швецов — не единственные, кто работал тогда на твоего папочку. Был еще один парень, имя назову, потому что он все равно давно в тюряге: Абрамов Игорь Витальевич. Он нанес визит — но не самому Ною, а его прекрасной младшей сестренке Лизе...
— О боже, — я закрываю лицо ладонями.
Я прекрасно помню Лизу.
Ною было двадцать пять, а ей — семнадцать.
Она была младше меня на год.
Маленькая, хрупкая, нежная девчонка, мы отлично ладили.
Она, как и Ной, исчезла тогда, словно никогда и не существовала. Не брала трубку, не отвечала на сообщения, везде меня заблокировала...
Теперь я начинаю понимать, почему.
— В общем, — говорит Карлосон. — Ной согласился оставить тебя после того, как Игорюша навестил Лизу и пообещал навестить еще и их родаков...
Неужели все это правда?!
Неужели жестоко обошлись не только со мной, но и с моей мамой, и с самим Ноем, и с его семьей?!
— Более того, Ною было велено, если что, озвучивать только ту версию событий, в которой он взял деньги от твоей матери, — добавляет Карлосон.
— Да, я уже поняла... Где мне найти Абрамова?!
— Спроси у следователя, он тебе ответит.
— Окей, спасибо.
— Ну что, я дал тебе все, что ты хотела?!
— Вполне, — я встаю с места, собираясь покинуть камеру.
— И когда мы поговорим о твоей благодарности?!
— Никогда, — наконец признаюсь я, в три шага оказываясь возле двери.
— В смысле, мать твою?!
— Ты реально думал, что я вытащу из тюрьмы урода, который причастен к разрушению моей жизни?!
— Ах ты с... — он бросается ко мне, но я уже закрываю дверь с другой стороны. Он начинает долбиться кулаками и сыпать проклятиями, а я просто иду прочь.
Теперь мне нужны Швецов и Абрамов, чтобы подтвердить слова Карлосона.
И тогда моего папочку ждет о-о-очень серьезный разговор.
44 глава АГАТА
— Как вы себя сегодня чувствуете, Агата Александровна? — спрашивает у меня Светлана Ивановна, стоя надо мной с планшетом и ручкой.
— Намного лучше, чем вчера, — говорю я. — Голова меньше болит и кружится, почти не расплывается картинка, совсем не тошнит...
— Отлично, — кивает доктор, с удовлетворенным видом что-то записывая. — Анализы тоже намного лучше. И новая МРТ, которую сделали вчера вечером. Отек головного мозга полностью ушел, ткани восстанавливаются... Что на счет памяти?! Вспомнили что-нибудь из тех недель, что выпали?!
— Пока нет, к сожалению, — я качаю головой.
А может, и к счастью.
Мне и так-то было больно, когда дочь и сын сообщили, что мой муж мне, оказывается, изменил...
Представляю, насколько больнее станет, если я еще и вспомню все свои предыдущие мысли, чувства и эмоции, что испытывала, когда узнала об этом впервые...
Двойной удар будет!
А мне сейчас не очень-то полезно волноваться, мне восстанавливаться надо.
— Когда меня выпишут?! — спрашиваю я.
Светлана Ивановна усмехается:
— Не бегите впереди паровоза, Агата Александровна! Мы ведь только-только вас перевели из
