совсем легко обратить его в нашу веру».
Божества и святые китайского буддизма вели нескончаемую и успешную борьбу с бесчисленными злыми духами, подвластными богу зла Мо-вану (индийскому Маре). Подобно европейским инкубам и суккубам, соблазнявшим монахов, Мо-ван и его присные искушали и старались сбить с истинного пути прежде всего тех, кто решил помогать живым существам в избавлении от страданий, то есть намеревался стать бодхисаттвой. Сам Мара, как гласит каноническая буддийская легенда, искушал Сиддхарту Гаутаму, сидевшего под деревом Бодхи, но не преуспел в своих намерениях.
Мо-вану подчиняются десять разрядов злых духов; каждый разряд олицетворяет ту или иную негативную эмоцию (вожделение, ненависть и т. д.). Считается, что все мирские искушения и нарушения этических норм происходят под влиянием Мо-вана и обитателей его мира – мира желаний и страстей.
В народном буддизме (и поздней народной мифологии – под очевидным влиянием буддизма) олицетворением зла представлялись так называемые «голодные духи» (эгуй, индийские прета). Согласно буддийскому канону, это духи, неспособные утолить свои желания; в них перерождаются те люди, которые при жизни были жестокими, алчными и прожорливыми.
В китайской традиции «голодные духи» – души мертвых, которые не получили полагающихся жертвоприношений и оттого сделались злобными и мстительными. Тем самым буддийский мотив воздаяния за грехи как бы растворялся в конфуцианских представлениях. Если в классическом буддизме претам отводится особая область сансары – преталока, то в Китае этих «голодных духов» традиция помещала в Гуйфан – «область призраков», расположенную где-то на севере (возможно, это отголоски архаических представлений; еще в «Каталоге гор и морей» упоминается некая северная область, населенная одноглазыми существами с человеческим лицом).
Нидерландский синолог Я. М. де Гроот писал, что «в таинственных землях» призраки и демоны ведут постоянную торговлю, у них есть даже специальные базары. Из этого царства под покровом ночи через воображаемые ворота-гуймэнь (ворота призраков) вылетают орды потусторонних существ. «Днем ворота призраков закрыты, но на закате за ними раздаются человеческие голоса, а из них исходит свет голубого пламени». Считается, что из десяти людей, прошедших через ворота призраков, девять не возвращаются назад.
Как упоминалось выше, повелителем «голодных духов» и демонов в китайском буддизме считался Дицзанван, которому подчинялись князья десяти подземных судилищ. Однако наряду с ним был известен и Яньло-ван, или Янь-ван, – «преображенный» индийский бог смерти Яма. Именно он выносит решение о том, заслуживает ли душа умершего попадания в рай, а если нет – в какой из адов ей надлежит отправиться. Образ Яньло-вана обрел «полноту» и «жизненность» в поздней народной мифологии, однако в китайскую традицию этот образ проник именно благодаря буддизму.
В правление монгольской династии Юань в Китае распространился ламаизм – особая форма буддизма, своего рода синтез махаяны, ваджраяны и народных верований монгольских племен. Однако персонажи ламаистской мифологии остались вне общекитайского буддийского пантеона.
ЧАНЬ-БУДДИЗМ
Однажды некий купец, перевозивший груз из 50 свертков хлопка, сильно утомился в дороге и решил передохнуть в пещере поблизости. В этой пещере стояло каменное изваяние будды Шакьямуни. Купец настолько устал, что мгновенно заснул, а когда проснулся, то увидел, что все свертки хлопка пропали. Он поспешил пожаловаться властям.
На суде было установлено, что свертки, скорее всего, похитил каменный будда, поэтому статую приказали арестовать: «Будда должен заботиться о благосостоянии людей, но он пренебрег своей обязанностью».
Каменные львы
Эта притча наглядно отражает, во-первых, степень мифологизации и фольклоризации буддийских представлений (статую будды подозревают в злоумышлении, очень похожем на проделки проказника Сунь Укуна, царя обезьян, о котором подробно рассказывалось в главе о даосской мифологии). Во-вторых, в этой притче повседневное сталкивается с мистическим, и из их столкновения возникает осознание Дао – на что, собственно, и направлены духовные усилия тех, кто исповедует особое направление буддийского вероучения. Это вероучение известно в Китае как чань-буддизм, но в мире его обычно называют по-японски дзен-буддизмом.
Именно это направление буддизма, абсолютно китайское по своей сути, оказало наибольшее влияние на китайскую – и не только китайскую – культуру. Как писал современный индийский мистик Ананда Кумарасвами, чань-буддизм настолько же отличается от классической махаяны, насколько учение Христа отлично от догматов позднейшей христианской церкви, а сам чань-буддизм в сочетании с даосизмом является не просто религией, но сущностью культуры народов Дальнего Востока.
Знаменитый исследователь дзен Дайсэцу Судзуки так характеризовал это направление буддизма: «Дзен решительно не является системой, основанной на логическом анализе». Судзуки утверждал, что дзен-буддизм скорее антипод логики, дуалистического образа мышления. И прибавлял: «Если бы меня спросили, чему учит дзен, я ответил бы, что он ничему не учит. Мы сами себе создаем учения. Дзен только указывает путь».
Дзен-буддизм (или чань-буддизм – в дальнейшем будем придерживаться китайского наименования) представляет собой «предельную форму» буддизма. Согласно учению чань-буддизма, нет необходимости думать о грядущем, стараться стать бодхисаттвой и совершать для этого аскетические подвиги; Будда (как общее понятие) – всегда и везде, вокруг человека и в нем самом. Поэтому следует жить здесь и сейчас, искать Будду в себе и в окружающем мире, отказываясь при этом от чрезмерного «умствования», от книжной мудрости, от интеллектуального анализа, который не способен проникнуть в глубь мироздания. Нужно уметь жить, понимать жизнь, воспринимать ее во всей полноте – и тогда придет просветление, подобное озарению (в Японии оно называется сатори).
Все прочее – шелуха, прах, который следует поскорее отряхнуть; как учил проповедник чань-буддизма монах Исюань: «Убивайте всех, кто стоит на вашем пути. Если встретишь Будду – убей Будду. Если встретишь патриарха – убей патриарха, если встретишь лоханя – убей лоханя». Иначе говоря, ничто не свято и не имеет цены рядом с великим сосредоточением и индивидуальным просветлением.
Отечественный востоковед Николай Абаев приводил и другие примеры «чань-буддийского нигилизма»: чань-буддисты высмеивали собственные святыни, обряды и сакральные установления гораздо чаще, нежели конфуцианские. В частности, один чаньский патриарх, Юньмэнь, на вопрос некоего монаха, кто такой Будда, ответил: «Палочка-подтирка!» Другие патриархи тоже не стеснялись в выражениях: «Будда – сухой кусок варварского дерьма», «дыра в отхожем месте», а легендарный первооснователь школы чань Бодхидхарма – «бородатый варвар». По мнению исследователя, «мотив самоотрицания… в чань-буддизме стал одной из самых ведущих, устойчивых и характерных черт, и в этом смысле она гораздо ближе к архаическим традициям, в том числе к народному празднику, чем к какому-либо развитому традиционно китайскому учению».
Это не выходки из хулиганских побуждений и не пристрастие к сквернословию, а стремление вызвать в ученике «позыв к просветлению». Ведь «просветленное» состояние изначально присутствует в обыденном сознании каждого человека, поэтому его следует искать не в религиозных символах и категориях, не в ритуальных формах и предметах культа, а в «истинной природе» человека, которая и есть «природа Будды». Чаньский патриарх Шэньсю говорил, что все буддийские учения изначально присутствуют в сознании каждого человека.
