как раз не узнаю. Рожа-то у него поменялась…
Стоп. Дело ведь не только в роже. У людей есть множество мелких привычек и движений, и не обязательно кого-то опознавать по лицу.
Я вышла из уборной и прислонилась к стене. Мне нужно было вспомнить все то, что я так старательно выбрасывала из памяти – вернуть тот вечер, и кавалера в черно-красном домино, и карнавал, на который нам разрешили пойти после стольких уговоров.
Всем девушкам удалось славно повеселиться. Играла музыка, сверкали инструменты оркестра, все танцевали и радовались, ели горячую воздушную кукурузу и жареные каштаны – где еще искать добычу, как не в такой толпе?
Он был выше меня, выше и сильнее. И линна Строук была права – длинные руки, широкие плечи, узкая талия. И никакого слугу он не посылал, чтобы снять мерки – он переоделся в простое платье и приехал сам.
Ему не впервой.
Мною тогда овладело оцепенение и тяжелая вязкая покорность. Экипаж неторопливо куда-то катил, а мужчина в домино зажимал мне рот, чтобы я не кричала, и от его тонкой перчатки пахло мылом и дорогими духами. Было больно. Было так больно, что казалось, меня распиливают на части – он двигался резко, порывисто и грубо, а я смотрела на обшивку стен экипажа, дорогой темно-синий атлас, с вышивкой золотыми нитями, и эта роскошь была, словно гроб, в который меня положили и опускали в могилу.
Да, на таком экипаже не поедешь за мост королевы Катарины. Но можно оставить его дома, а самому добраться на обычном извозчике.
Господи…
Я сползла по стене и села на пол, вспоминая живую нежность и тепло хобота Марго в своей ладони. Доктор Броуди подарил мне настоящий талисман – теперь я могла думать о своем самом черном дне и почти не испытывать ужаса и боли.
Что еще? В экипаже пахло дорогими духами – и я, наверно, вспомню запах, если уловлю его еще раз. Но кто ж даст мне обнюхивать все столичные экипажи всех столичных богачей?
Потом он отстранился от меня, и по бедрам толчками расплескалась горячая жидкость. Несколько мгновений мужчина в домино тяжело дышал, и запах моей крови перебивал аромат духов. Потом он поправил маску, убрал руку от моего рта, и я в тот момент подумала: сейчас меня убьют.
Убьют и выбросят где-нибудь в реку.
Но экипаж остановился, и мужчина в домино просто вытолкнул меня на улицу.
Вот что интересно: почему он был так беспечен? На мне не написано, что я приютская девушка без родни – я могла бы быть, например, сестрой Грея, а он бы в таком случае город перевернул, но нашел виноватого.
Или же как раз было написано? Он выследил меня заранее, выбрал как раз потому, что за приютскую девушку некому заступиться? Возможно он бродил возле приюта, никем не замеченный, выслеживал и выбирал подходящую добычу?
Почему я не думала обо всем этом раньше? Потому что это не имело смысла. Меня заклеймили падшей, показывали пальцем, называя грешницей – видит Бог, этого хватало. И я убрала все воспоминания подальше и не собиралась их вынимать, потому что это ничем и никому не могло помочь.
Когда мужчина в домино убрал руку от моего рта, то перчатка сдвинулась, открыв запястье, и я увидела что-то причудливое, синее. Татуировка – но не такая, как у моряков. У нашего приютского сторожа была татуировка – грубое пятно, а рисунок на коже моего насильника был изящным, с тонкими линиями.
Что там было? Какие-то буквы? Руны?
В любом случае, надо немедленно об этом рассказать.
***
Вернувшись в лабораторию, я увидела доктора Броуди – он был окружен тремя сияющими колесами из мелких вспышек чистой энергии. Все это пульсировало, двигалось и дышало, и было наполнено такой удивительной чистотой, что я замерла, не в силах и слова сказать – на это чудо можно было только смотреть.
Колеса медленно двигались, вспышки загорались и гасли с каким-то чарующим ритмом. Вот белый огонь вспыхнул, и в колбу, что стояла на рабочем столе перед доктором Броуди, упала сверкающая капля. В колбе она обрела насыщенно-синий оттенок. К ней присоединилась вторая, и в лаборатории повеяло жасмином, словно рядом с доктором Броуди возник цветущий куст.
– Что это? – завороженно проговорила я.
– Реакция гветилена в соединении с Паром Дарвельтона, – ответил доктор Броуди. – Производит впечатление, правда?
– Еще бы! – восхищенно откликнулась я, подходя ближе. В колбу упало сразу несколько капель, и я заметила, что мантия доктора Броуди прожжена в нескольких местах, и он держится очень осторожно и напряженно, словно ему больно.
– Что случилось? – испугалась я.
– Ничего страшного, Флер, с гветиленом всегда так. Он очень сильно жжет и во время реакции выбрасывается в самых неожиданных местах, – ответил доктор Броуди. – Моя мантия пропитана особым составом, но иногда и этого недостаточно.
– Вам больно? – испугалась я еще сильнее и закрутила головой по сторонам, пытаясь понять, чем можно помочь Божьему чудовищу.
– Терпимо, я к этому уже привык.
Одно колесо внезапно лопнуло с веселым мелодичным звоном, следом к нему присоединилось второе, а затем третье выбросило огромный плевок белого света и растаяло. Ушел и запах жасмина. Доктор Броуди осторожно покачал колбу в ладонях и опустил ее в установку.
– Теперь гветилен будет вызревать пятнадцать часов, и получится замечательное зелье от направленной порчи в сердечной мышце, – с искренней гордостью произнес доктор Броуди, и я тотчас же спросила:
– А вы научите меня делать такое зелье?
– Обязательно научу, – пообещал доктор Броуди, стаскивая перчатку с человеческой руки, – но сейчас мне нужен Алекс, пока Пар Дарвельтона меня не прожег.
– Давайте я сделаю, – с готовностью заявила я, взяв из держателя пару чистых перчаток. – Что нужно, чем-то смазать?
Доктор Броуди замер, клюв его маски тяжко качнулся, словно Божье чудовище искренне смутился из-за моего предложения.
– Не хочу вас снова напугать, Флер, – наконец, произнес он, и я беспечно махнула рукой.
– Думаете, человек, который привел ко мне Марго, способен хоть как-то напугать? Не льстите себе, доктор Броуди, вы не чудовище. А вот про настоящее чудовище я кое-что вспомнила.
