через пару месяцев, и поверь, я это понимаю как никто. Но поставь себя на мое место. Ты хочешь, чтобы она стала хорошим врачом? Нельзя мотивировать человека, одновременно заставляя его ненавидеть свое дело. Если хочешь, чтобы она вернулась и работала ближе к тебе, попробуй… я не знаю, узнай ее. Своди на ужин, спроси, чем она живет, что ей нравится. Может, пересмотри свое мнение о том, что ей не стоит становиться хирургом.
Он приподнимает бровь.
— Ты говоришь так, будто знаешь мою дочь… слишком близко. Это неуместно для наставника, да еще куда старше.
Мелкие волосы на шее встают дыбом, но лицо я держу каменным.
— Говорю как врач, видевший многих ординаторов. Говорю как твой друг, которому есть за что ценить ее. — Говорю как мужчина, влюбленный в женщину, которая выше моего уровня.
Ричард вздыхает, снимает очки, бросает их на стол и обеими руками энергично трет лицо.
— Мне каждый день приходится принимать сложные решения, доктор Эндрюс. И дома, и над операционным столом, и как начальнику. Решения, которые другим могут не нравиться, но они ведут к результату.
— И чего ты хочешь для своей дочери?
Он на секунду задумывается, вытаскивает из ящика шелковую салфетку и медленно протирает линзы.
— Хочу, чтобы она жила здесь и не была хирургом. Я строил карьеру всю жизнь, и не позволю ей запятнать мой труд своими ошибками.
Я смотрю на него в полном недоумении. Как можно быть таким упрямым и самодовольным, чтобы не слышать, когда хвалят твою дочь?
Сексистские шутки, колкости в адрес бывшей жены, насмешки про молодых любовниц — я считал их шутками. Плохими, но шутками.
Теперь вижу: женщина, которая пленила меня, выросла рядом с мужчиной, который заставил ее думать, что она недостаточно хороша. И он, черт возьми, верит в это.
Я резко встаю, готов уйти, когда он бросает:
— Не позволяй нашему прошлому влиять на твое отношение к Аннализе.
Щелк.
Последняя нить рвется. Я могу вдохнуть полной грудью.
И хорошо, что он не видит мое лицо, потому что оно выдало бы: он смешон. Я уже позволил прошлому вмешаться. Оттолкнул ее, обидел, потратил месяцы впустую, всё ради Ричарда.
Я поворачиваюсь, сохраняя лицо спокойным, и встречаю его взгляд.
— Обещаю, Ричард. Я сделаю именно то, что нужно.
Он воспринимает слова так, как я ожидал, и самодовольная ухмылка появляется на его лице. Я киваю и выхожу.
Закрыв за собой дверь, быстро иду по коридору к своему кабинету. Люди мелькают как тени, потому что в голове только одно.
Она там, где я и думал, сидит в кресле, скрестив ноги, в тех же хирургических костюмах, покачивает коленом, читая бумаги. Услышав, как я закрываю дверь, поднимает голову и улыбается, но улыбка тут же сменяется недоумением при виде моего лица.
— Колт, что случилось?
Щелк.
Я поворачиваю ключ в замке и за два шага оказываюсь рядом. Выхватываю бумаги из ее рук и кладу на стол. Она удивленно тянется, чтобы забрать их.
— Серьезно, что происходит? Что ты делаешь? — В ее глазах тревога, но там не то, что она ищет.
Я снова отбираю документы и бросаю на стол, не заботясь, что часть падает на пол. Когда она тянется их собрать, я хватаю ее за бедра, притягивая к себе. Мои руки скользят ниже, сжимая ее ягодицы, и она вздыхает, губы приоткрываются. Она, наверное, собиралась спросить, сошел ли я с ума, но когда я поднимаю ее, держа за талию, она снова выдыхает.
Ее ноги обвивают мою талию, лодыжки скрещиваются, и я разворачиваюсь, прижимая ее спиной к стене.
Ее руки обхватывают мое лицо, большие пальцы упираются в скулы.
— Колт, что… что ты делаешь? — Она дышит так же тяжело, как и я, грудь быстро вздымается.
— Я делаю то, что должен был сделать еще четыре месяца назад, Аннализа, — произношу я.
Я уже почти касаюсь ее губами, наконец сдаюсь перед тем невыносимым желанием, что пытался заглушить, но она останавливает меня.
Ее ладони крепче сжимают мое лицо, отводя меня на пару сантиметров, чтобы заглянуть прямо в глаза.
Она выше меня в этой позе, и я могу лишь смотреть на нее снизу вверх, позволяя себе утонуть в темных, глубоких глазах.
— Колт, — говорит она, облизывая губы. — Если ты меня поцелуешь, лучше будь чертовски уверен, что это всерьез.
Ее слова — последняя проверка для нас обоих. Сигнал, что если мы переступим эту черту, все изменится. Она дает мне шанс подумать о том, чего я хочу. Как всегда, она спрашивает обо мне.
Я прижимаю лоб к ее лбу, честно давая себе секунду на размышление, но ответа не нужно ждать и доли секунды. Это она. Всегда была она.
Медленно улыбаюсь, провожу рукой по ее шее, притягивая ближе, вбираю взгляд любимых шоколадных глаз, и наши губы наконец встречаются.
Из моей груди вырывается низкий, рваный стон, едва я ощущаю ее вкус. Это больше, чем я мог ожидать, лучше, чем представлял. Мы оба резко втягиваем воздух, словно взрыв энергии пронзает нас в этот момент. Она тихо стонет каждый раз, когда я прижимаюсь к ней сильнее, ее тело тает в моих руках, пока я вжимаю ее в стену.
Я отрываюсь лишь на мгновение, чтобы увидеть ее лицо: губы приоткрыты, глаза затуманены, и я уверен, что она видит во мне то же.
Я снова нахожу ее губы, целую до потери дыхания, а затем провожу языком по ее шее, вниз, к месту, где бешено бьется пульс. Двигаюсь слишком быстро, слишком жадно, но мое тело обезумело от желания. Месяцы воздержания, и вот я здесь.
— Колтер, — стонет она, сильнее сжимая ногами мою талию. Она двигается навстречу, и мы оба ругаемся сквозь зубы.
— Черт, — выдыхаю я ей в шею, поднимая взгляд.
Она улыбается дерзко, прикусывает губу и снова качает бедрами. Я ощущаю, как сам едва не теряю контроль.
Что-то дикое, первобытное рвется наружу, и я разворачиваюсь, не выпуская ее, направляясь к столу. Бумаги разлетаются, ноутбук падает, стул с грохотом ударяется о стену, но мне плевать.
Я укладываю ее на стол и нависаю сверху, заставляя себя замедлиться хоть немного, чтобы впитать момент. Я хочу ее так сильно, что в глазах темнеет, но я не стану брать ее здесь.
Первый раз будет у меня дома, на широкой кровати, где можно не спешить, а кричать от удовольствия, не думая, что за дверью — целый хирургический корпус и ее отец.
Я целую ее лицо, шею, скольжу вниз, пока не
