себе на плечи. Я сжимаю их и ахаю от глубины. Он слишком глубоко, но его не остановить. На губах играет хищная улыбка, и он охватывает мои ноги предплечьем, полностью беря меня под контроль.
Его тело двигается жестко, мощно, и я не могу сдержать стонов. С каждым толчком меня будто подбрасывает, а его хватка только крепче.
Я чувствую, как приближается новая волна, и не верю. Я никогда не кончала дважды за один раз. Но ощущение не уходит, оно нарастает, и я хватаюсь за его предплечья, умоляя двигаться быстрее.
— Колт, Боже мой, — стону я, прогибаясь, голова уходит в подушку. Я чуть приподнимаю бедра, насколько он позволяет, и этого хватает, чтобы он задел то место, и я кричу.
Колт ускоряется, вбиваясь в меня, пока я растворяюсь в своем оргазме. Тело сжимается, слезы наворачиваются на глаза от переполняющего чувства. Он тоже это видит, потому что отпускает мои ноги, и они падают по бокам, давая ему лечь на меня всем телом. Его ладони находят мое лицо, он целует меня по-настоящему. Большие пальцы вытирают слезы, пока он шепчет ласковые слова, делая последний толчок. Я чувствую, как он напрягается и кончает.
Он держит меня, пока я дрожу, осыпая мои губы, щеки и шею мягкими поцелуями, прежде чем выйти. Завязывает презерватив и отбрасывает его, снова притягивая меня к себе. Ложась на спину, он устраивает меня на своей груди.
Я прижимаюсь к нему, его сердце стучит под моим ухом, успокаивая дыхание.
Он шепчет мне похвалу, его руки скользят по моим плечам и спине, пока я не перестаю дрожать. И вдруг я ощущаю ком в горле. Думаю о том, как уйду отсюда, когда моя ординатура закончится. Хуже того — думаю, что быть с ним заставляет сомневаться, хочу ли я уходить вообще.
Глава 23
Колтер
— Что ты чувствуешь?
Аннализа проводит пальцами по шрамам на внутренней стороне моей руки. Она прослеживает каждую линию сверху вниз, зигзагами двигаясь по каждому следу. Она все еще обнажена, лежит на животе, опершись на локти, и трудно сосредоточиться на чем-то, когда ее грудь прижата к моему белью.
— Что ты чувствуешь, когда делаешь себе больно?
Я и так знал, что она заметит мои шрамы. Даже если они побледнели за эти годы, при правильном освещении или движении их легко разглядеть. Когда я только стал хирургом, носил компрессионные рукава или длинный халат до самого момента, пока не надевал стерильный, но чем старше становился, тем меньше меня волновало, что кто-то подумает, если увидит.
Она кивает медленно, головой повторяя траекторию своих пальцев.
Я вытягиваюсь на спине, правую руку оставляю под пальцами Аннализы, левую убираю за голову. Простыня сбилась к талии, я смотрю на потолочный вентилятор, следя за медленным вращением лопастей, пока пытаюсь вернуть те воспоминания из юности, когда был злым подростком и у меня почти ничего не было.
— Ты не обязан говорить, если это слишком.
Ее голос мягко заполняет паузу, и я понимаю, что молчал достаточно долго, чтобы она решила, будто я избегаю ответа.
— Нет, все нормально. Я думаю. Это было давно, и хотя я помню, я как будто и не помню, если можно так сказать.
Я поворачиваюсь к ней, и она кивает, замирая на мгновение, чтобы мягко коснуться губами моей кожи.
— Мне жаль, что ты был так несчастен, — шепчет она, отстраняясь.
Мне тоже жаль. Я слишком долго жалел себя, вместо того чтобы что-то менять. Иногда до сих пор корю себя за это. Жалею, что не вырвался из депрессии и не пошел за помощью раньше, что потерял столько лет впустую.
— Я помню, как чувствовал, будто выхода нет. И внутри было пусто. Звучит банально, но это лучшее описание. Я просто хотел что-то почувствовать, что угодно, и если боль была способом, я выбирал ее. Не знаю, как это у других, но у меня будто в голове стоял плотный туман. Темное облако, которое мешало думать, рассуждать, говорить себе: эй, то, что ты делаешь, — ужасно. Были моменты, когда я хотел остановиться, но не мог пробиться сквозь этот туман. Это было чувство, что ты в ловушке собственного разума.
— Как ты стал лучше?
— Потребовалось много времени и правильное лечение. — Я помню, когда начал принимать те лекарства, что пью сейчас, и облако рассеялось. Впервые смог думать здраво. Впервые смог остановить падение. — Это, плюс терапия, спорт, всё вместе. Но правильное лекарство стало переломным моментом.
Многие считают психические болезни чем-то постыдным, что можно «вылечить силой воли». Но я отношусь к ним так же, как к любым физическим проблемам. Если у тебя высокое давление и нужны таблетки, ты их принимаешь, и никто не осуждает. Если нужна одна таблетка в день, чтобы нормально жить, — принимай.
Она снова целует мое запястье, и кожа покрывается мурашками.
— Когда все началось? — Ее голос мягкий, будто она боится спросить.
— Мне всегда казалось, что я родился грустным. Я единственный ребенок. Отец — бесполезный пьяница. Жестокий, злой, пустое место, думаю, с этого все и началось.
— А мама?
— Мама была больна, и душой, и телом. Я не понимал этого, пока не вырос и не увидел, что мой отец, наверное, с ней был таким же, как со мной. Она пыталась меня защитить, но жила в постоянном страхе.
— Где твой отец сейчас?
— В тюрьме. Думаю. Может, уже вышел. Не знаю, и знать не хочу.
— Тебе не страшно? Вдруг он свободен и вы можете столкнуться?
Я фыркаю.
— Ни капли. Пусть только попробует. Я бы даже обрадовался возможности поставить его на место.
Аннализа кивает, целует мое запястье еще раз и прижимается ближе, чтобы лечь рядом. Ее голова на моей подушке, и я только рад, притягивая ее к себе, пока она устраивается.
— А мама? Где она сейчас?
— Мама умерла, когда мне было четырнадцать.
Она резко садится, простыня сползает к талии, и я тянусь ладонью к ее животу. Черт, даже сейчас, посреди разговора, я чувствую, как возбуждаюсь, но Аннализа не об этом думает. Она берет мою руку, зажимая между своими.
— Мне жаль, что ты потерял ее так рано, Колт, — шепчет она и целует мою ладонь. — Что было потом? Ты ведь не остался с отцом?
— Нет, он тогда уже сидел. Когда я вырос, стал выше и сильнее, все кончилось — мы сцепились, и его посадили примерно за год до смерти мамы. Но к тому времени мама была больна — почечная недостаточность. Она
