была на диализе и в списке на пересадку, но стало слишком плохо, и она не выдержала лечения. Ее перевели на паллиатив и через несколько дней не стало.
— Колт… — она шмыгает носом, снова ложится рядом, переплетая ноги с моими. — Мне очень жаль. Я не могу представить, каково это — потерять родителя.
— Все нормально, — говорю я. — Как ни странно, правда нормально.
С тех пор прошло двадцать восемь лет. Я прошел все стадии горя, иногда застревал в них на годы. Я уже понял, что то, как отец ко мне относился, было его выбором, не моим. Рано или поздно каждый теряет родителей. Да, я был моложе многих, но не думаю, что, если бы я прожил с ней всю жизнь, прощание было бы легче.
— А дальше?
— Переехал к двоюродному брату мамы. Это был резкий переход — из дома с мамой в трейлерный парк за городом.
— Он хорошо к тебе относился?
— Очень. Ему было чуть за двадцать, он не был готов к такой ответственности, но не раздумывал, взял к себе подростка. Тяжело работал, баловался наркотиками, выпивал, но был одним из самых добрых людей, которых я знал.
Не каждый парень в двадцать с лишним лет возьмет к себе подростка, когда сам едва платит за жилье. Он будил меня по утрам в школу, возил на тренировки по бейсболу, сидел за кухонным столом с дешевым пивом и помогал с уроками.
— Без него я бы не стал тем, кем стал.
— Я бы хотела когда-нибудь его встретить.
Я неловко усмехаюсь и переворачиваюсь на бок к Аннализе. Одну руку прячу под подушку, другая ложится ей на бедро, чтобы почувствовать ее рядом.
— Он умер, когда я учился в медшколе.
Ее губы дрожат, глаза наполняются слезами. Я сжимаю ее бедро, чтобы удержать в этом моменте.
— Все нормально, — говорю я. — Я в порядке.
— Господи, — шепчет она со смешком и поднимает руку, чтобы стереть слезы, которые грозят пролиться. — Ну серьезно, что еще могло с тобой произойти? Твое детство словно сценарий какой-то мыльной оперы. Ты пережил за первые двадцать лет больше, чем многие успевают за всю жизнь.
Я усмехаюсь, видя ее влажную улыбку, и большим пальцем вытираю одинокую слезу.
— Может, и было нелегко в начале, но я считаю себя везучим. Я там, где хочу быть.
— А что случилось с твоим дядей? Почему он умер?
— Цирроз.
У него была редкая генетическая предрасположенность к проблемам с печенью, а ежедневный микс травки и шести банок самого дешевого пива сделал свое дело.
— Он был в серой зоне. Зарабатывал слишком много, чтобы получить помощь от государства, но слишком мало, чтобы позволить себе нормальную страховку. Он откладывал поход к врачу так долго, что, когда наконец дошел, было уже поздно. Если бы поблизости была бесплатная клиника, место без осуждения и огромных счетов, возможно, я смог бы его уговорить.
В ее глазах появляется понимание.
— Вот почему ты помогаешь Райану и Лейни.
Я притягиваю ее к себе, и она охотно ложится на мою грудь. Щекой упирается в меня, а я держу ее крепко, давая тревоге раствориться. Никогда раньше я так не открывался. Даже Ричарду я говорил только, что родители развелись и мама умерла. Ему не нужно было знать, что отец сел в тюрьму, или что я вырос в одном из самых неблагополучных районов, где наркотики были повсюду. Но Аннализе я могу сказать все. И хотя я давно смирился со своим прошлым, в горле снова чувствую ком.
— Да, у моего дяди были проблемы с алкоголем и наркотиками. Но он был хорошим человеком. Он заслуживал лучшей жизни.
Она обнимает меня за талию, мягко сжимая, словно подчеркивая слова.
— Я верю. Кто бы согласился взять к себе подростка, пожертвовав свободой? Это много говорит о человеке. А ты… ты вырос отличным. Но мне все равно очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — ее голос слабеет к концу, и я знаю: она уже рисует в голове образ грустного мальчишки, переполненного болью.
— Поэтому ты стал хирургом? — спрашивает она. — Из-за всего, что видел в семье?
Я сильнее прижимаю ее к себе, кладу подбородок ей на макушку. Она не раз уже задавала этот вопрос, и каждый раз в ее глазах я видел надежду.
— По правде говоря… — Я делаю паузу, и чувствую, как она затаила дыхание. — Я пошел в хирургию, надеясь подружиться с заведующим и чтобы у него была потрясающе красивая дочь, с которой… — Я хмыкаю, когда Аннализа больно щипает меня в бок, пытаясь забраться на меня, чтобы щекотать, но я легко удерживаю ее руки.
— Серьезно! — смеюсь, удерживая ее ладони. — Ты бы видела ее. Такая горячая, умная, такая…
— Я же серьезно спрашиваю, болван! — визжит она, но смеется, а я щекочу ее, пока она не сдается и не прячется у меня в руках. Мы лежим молча, и я веду ладонью по линии от ее бедра до плеча.
— Помнишь, ты спрашивала меня, верю ли я в светлые стороны? Когда рассказывала про Ашу?
Она кивает, не поднимая головы.
Я раньше не задумывался о таких вещах. Всегда считал, что всего добился сам. Кузен умер, когда я почти окончил медшколу, а Ричарда встретил год спустя. Тогда я считал его отцом, которого у меня не было. Мы ездили вместе на выходные, учились, даже… ну, кое-что делали, о чем Аннализе лучше не знать.
— Я не верил в знаки, не верил, что из беды может выйти что-то хорошее. Казалось, это какие-то сказки для наивных.
Она игриво щипает меня, а я перехватываю ее руки, притягивая к себе, пока она ложится на меня грудь к груди, волосы падают мне на шею.
— Может, все, что было, случилось для того, чтобы привело меня в этот момент. К тебе.
Ее тело чуть напрягается, и она приподнимает голову. Но не убегает. И я продолжаю:
— Если бы я не был так одинок перед ординатурой, встреча с твоим отцом не имела бы для меня такого значения. Если бы не сблизился с ним, он бы не попросил меня быть твоим наставником. Мы бы никогда не встретились. А значит, я не лежал бы сейчас рядом с самой потрясающей женщиной, которая сводит меня с ума, даже когда я старый и уже вымотан. Я бы все прошел снова. Все дерьмо с отцом, смерть дяди — все, если бы это привело меня к тебе.
Она тихо смеется, но остается на месте, прижимаясь ко мне. И только
