не спасает. Он выбирает, кем пожертвовать первым.
У меня похолодели ладони.
Потому что это било в уже существующую рану. В ту самую, которую я пыталась держать закрытой после его честного “да” про брак.
Селена увидела.
И чуть мягче, почти ласково, продолжила:
— Вы уже знаете, что он согласился. Уже знаете, что повел бы к алтарю и настоящую Эвелину. Уже знаете, что ему нужна была женщина подходящей крови. И после этого все еще смотрите на него так, будто он ваша опора.
Я резко вскинула подбородок.
— Не смейте говорить, как я на него смотрю.
— Почему? Это видно.
— Не вам.
— А кому? Ему?
Голос у нее стал ниже.
Опаснее.
— Думаете, я не вижу эту смешную стадию, когда женщина еще ненавидит, но уже перестает отступать вовремя?
Мир резко сузился.
Потому что в эти слова она вложила слишком много наблюдательности.
Слишком много правды.
Я шагнула еще ближе.
Теперь между нами почти не осталось расстояния.
— Слушайте меня внимательно, леди Арден. Вы можете играть в свои игры с короной, сделками, письмами и прошлыми обещаниями. Но если еще раз попробуете использовать против меня Эвелину или этот брак — я перестану разговаривать с вами словами.
Ее глаза вспыхнули.
— Вы мне угрожаете?
— Я вас предупреждаю.
Вот так.
Ее же фразой.
Ее же тоном.
На секунду она действительно потеряла контроль. Не полностью. Но достаточно, чтобы я увидела настоящую Селену — не безупречно вежливую женщину из прошлого Кайдена, а хищницу, которая привыкла заходить в комнаты как хозяйка и выходить победительницей.
— Вы ничего о нем не знаете, — тихо сказала она. — И ничего о том, что с вами сделает его защита, когда станет поздно.
— А вы, видимо, знаете очень много и все равно остались не рядом с ним.
Ее дыхание на секунду сбилось.
Я попала.
Очень хорошо.
Но именно в этот момент внутренняя дверь распахнулась.
Мы обе резко обернулись.
На пороге стоял Кайден.
И вот тогда я по-настоящему поняла, что такое его гнев.
Он не кричал.
Не раздувал магию.
Не делал ни единого лишнего движения.
Просто стоял — высокий, в черной рубашке, уже без сюртука, с еще более бледным лицом и глазами, в которых не осталось ничего, кроме очень холодной, очень точной ярости.
— Выйди, Селена, — сказал он.
Тихо.
Но у меня под кожей все сжалось.
Она медленно выпрямилась.
— Я всего лишь беседовала.
— Выйди.
— Ты не можешь…
— Могу.
Слово прозвучало так, что даже мне захотелось сделать шаг назад.
Селена смотрела на него несколько секунд.
Потом перевела взгляд на меня.
И в ее лице было столько всего сразу — злость, ревность, недоверие, мрачное удовлетворение от того, что нас все-таки застали вместе в такой момент, — что я едва не усмехнулась.
Но не успела.
Потому что она вдруг сказала:
— Значит, уже настолько близко.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Дверь за ней закрылась.
Мы остались вдвоем.
И воздух сразу стал другим.
Опять.
Хуже.
Тише.
Опаснее.
Кайден несколько секунд смотрел на наружную дверь, будто еще удерживал себя от того, чтобы не сорваться вслед за Селеной и не закончить разговор куда жестче.
Потом повернулся ко мне.
— Ты одна вообще умеешь не искать себе врагов?
Я вспыхнула.
— Она сама пришла.
— А ты, конечно, не могла ее выставить.
— О, простите. В следующий раз я сразу ударю вазой. Так лучше?
Он шагнул ближе.
— Не шути.
— Я и не шучу!
— Ты не понимаешь…
— Нет, это вы не понимаете! — взорвалась я. — Нельзя все время указывать мне, как дышать, как говорить, где спать, с кем не спорить, кого не злить и что не чувствовать!
Последнее сорвалось прежде, чем я успела остановить.
Мы оба замолчали.
Слишком резко.
Слишком поздно.
Его взгляд стал темнее.
Медленнее.
— Что не чувствовать? — спросил он тихо.
Проклятье.
Проклятье.
— Забудьте.
— Нет.
— Я сказала — забудьте.
Он подошел еще ближе.
Так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах дыма, кожи и чего-то горького, мужского. Так близко, что отступить значило бы почти упереться спиной в стол.
Я не отступила.
Он тоже.
— Это и есть причина, почему ты не хочешь спать через дверь от меня? — спросил он низко.
Сердце ударило так сильно, что стало почти больно.
— Вы слишком много о себе думаете.
— Ложь.
— Самоуверенный…
— Скажи еще раз.
— Ублюдок.
— Нет. Не это.
Я смотрела на него и понимала: все. Вот та самая граница. Еще шаг — и мы перестанем прятаться за злостью. Еще одно слово — и станет слишком честно.
И именно поэтому я должна была остановиться.
Но не смогла.
— Вы опасны, — выдохнула я.
Он не моргнул.
— Я знаю.
— Не поэтому.
Пауза.
Очень короткая.
Но тяжелая до дрожи.
— Тогда почему? — спросил он.
— Потому что рядом с вами я перестаю понимать, где заканчивается ненависть.
И вот это было сказано.
Вслух.
Между нами.
Без возможности забрать назад.
Глаза Кайдена на секунду закрылись.
Очень коротко.
Словно мои слова ударили сильнее, чем он ожидал.
Когда он снова посмотрел на меня, в его лице не осталось привычной холодной маски. Только жесткий контроль, под которым слишком многое уже дышало слишком близко к поверхности.
— Отойди, — сказал он хрипловато.
Я замерла.
— Что?
— Сейчас. Отойди от меня.
Слова должны были обидеть.
Должны были разозлить.
Но не сработали так просто, потому что я услышала не отвержение.
Предупреждение.
Для меня?
Для него?
Для нас обоих?
— Почему? — спросила шепотом.
Он скользнул взглядом по моему лицу, потом ниже — к губам, к горлу, к руке, сжатой у бедра.
И произнес так тихо, что у меня по спине побежали мурашки:
— Потому что я уже не уверен, что сейчас остановлюсь вовремя.
Воздух исчез.
Просто исчез.
Я перестала слышать дом. Ветер за окном. Шаги в коридоре. Даже собственное дыхание.
Остались только мы.
Только эта страшная, резкая честность.
Только его голос.
И то, как мое тело отреагировало на эти слова — слишком мгновенно, слишком предательски.
Я все-таки отступила.
Один шаг.
Потом еще.
Не потому, что боялась его.
Потому что боялась себя рядом с ним.
Он отвернулся первым. Провел рукой по затылку. Выдохнул так, будто только что выдержал бой куда тяжелее ножа под ребрами.
— Внутреннюю дверь запри, — сказал уже обычнее. Почти. — И никому не открывай ночью, кроме меня или Рейнара.
Я стояла неподвижно.
Он подошел к своей двери. Уже у порога обернулся.
В глазах снова появился контроль.
Но теперь я уже знала цену этого контроля.
И от этого все стало только опаснее.
— Это и есть та близость,
