скуки. Зато подорожная на восток не вызывала вопросов у Короля, запретившего ему покидать столицу в разгар розыска.
Я вышел во двор как был, в одной рубашке. Мороз обжег кожу и не отрезвил.
Подорожная лежала на восток. Но что то, терзало меня и зверя. Я стоял посреди темного двора и смотрел на север.
35
Кэрриан
Брат лгал мне.
На бумаге всё выглядело безупречно. Порты, тракты, контрабандисты, южные заставы. Ровные, гладкие строчки, ни одной зацепки. Вот только я охотник, и знаю, что самый ровный снег лежит над ямой.
Побег казался фальшивкой с первого дня. Беглая рабыня попадается на первых же кордонах, застревает в городе без подорожной, без денег, без клейма перекупщика. Таких вылавливают на вторые сутки и возвращают хозяевам с ободранными в кровь ногами. Я сам возвращал. А эта прошла сквозь империю, как нож сквозь воду.
Такие исчезновения — всегда тщательно спланированный вывоз. Продуманный, оплаченный, прикрытый чьей-то длинной рукой. Вопрос стоял один. Чьей.
Ответ пришел ко мне сам, в дворцовой галерее, после очередного безупречного доклада.
Я догнал брата и пошел рядом, нога в ногу, как в детстве. Спрашивал о розыске, улыбался, слушал ровные ответы. А сам тянул воздух. Медленно, незаметно, по-охотничьи.
Хвоя. Чужой дым. Северный мороз, въевшийся в ворот плаща.
И под этим, на самом дне, тоньше волоса, ее запах.
Любой другой дракон не взял бы этот след. Слишком слабый, слишком глубоко запрятанный под чужими ветрами. Но ее тело создано для меня. Истинная пара. Проклятие и метка. Я узнаю ее запах сквозь любые хребты, сквозь дым любых очагов, спустя любые дни пути.
Мой брат носил на себе запах моей истинной, запах моего проклятия.
Зверь под кожей тогда едва не сорвался. Я довел разговор до конца, свернул в боковой проход и полверсты шел, не разжимая кулаков, пока когти не перестали лезть из пальцев.
В покоях я сел у холодного камина и стал думать. Спокойно. По порядку.
Рейгар всю жизнь брезговал человечками. Если он забрал ее, значит, девка лишь инструмент в его игре. И тут все сходилось до отвратительного просто. Отец стар. Место главы рода одно, а нас двое. Брат забрал себе мою истинную. Мою слабость. Мой сбой. Нить, за которую меня можно дергать до конца жизни. Пока она дышит где-то в его руках, у него есть поводок на меня. Захочет, придушит ее и сломает моего зверя. Захочет, выведет ее в нужный момент и выставит меня бешеным перед отцом и Королем.
Умно, брат. Я бы сам сделал так же.
Даже на миг, закрывая глаза я видел золотую вспышку. Волна света, бьющая в упор. Хруст собственной чешуи о камень подземелья. Меня, высшего дракона, швырнуло через каземат, как щенка. Зверь не забыл. Зверь не забывал ни на одну ночь. Тяга к грязной человечке жгла нутро, и я ненавидел эту тягу больше, чем саму девку. Но Король обещал ее мне. Слово было сказано при отце и при брате. Она моя. По праву, по слову Короля, по счету, который она мне должна.
А брат забрал мое.
Доказательств не было. Запах к бумаге не подошьешь, так я лишь раскрою свою тягу. Мне нужна была девка. Живая, в цепях, перед троном. Остальное она расскажет сама, я умею спрашивать.
Мои люди тихо прошли по южному след, вдоль всех безупречных строчек брата. И вернулись с тем, с чем я их посылал. С пустотой. Юг лишь декорация. Оставалась вся остальная империя.
В дверь постучали. Вошел Гарт, десятник моей сотни. Единственный, кому дозволялось входить.
— Взяли, господин. Того самого. Он в старом складе у речных ворот.
Я поднялся и накинул плащ.
Зверь под кожей потянулся, предвкушая.
Контрабандиста звали Крюк. Мои люди неделю водили его по кабакам, прежде чем взять. Мелкий, жилистый человечишка с быстрыми глазами. Он возил серебро мимо королевской пробы и людей мимо королевских застав, и он божился, что про золотую девку слышит впервые.
Ему связали руки за спинкой стула. На складе пахло мокрой древесиной, крысами и рекой.
Я снял перчатки и аккуратно положил их на бочку. Это всегда действует лучше крика. Человечишка следил за моими руками, и его кадык дернулся.
— Господин, я честный вор, я короне не враг…
— Тише.
Я взял второй стул, поставил напротив и сел. Близко. Так, чтобы он чувствовал жар моего дыхания. Люди боятся нашего огня нутром, древним звериным знанием, еще до всякой боли.
— Куда уходят беглые в обход южных портов?
— Не знаю, гос…
Я взял его за мизинец. Короткое, почти ленивое движение кистью.
Хрустнуло.
Он завизжал, тонко, по-заячьи, и визжал долго. Я ждал, разглядывая свои ногти. Страх пах кисло и остро, и зверь во мне лениво, с удовольствием потянул ноздрями этот запах.
Крюк захлебнулся криком, запрокидывая голову. Грудь тяжело вздымалась.
— Ничего не знаю! — выплюнул он, дергаясь в путах. — Клянусь, господин! Растворяются, пропадают из города…
Его пульс на шее бился рваными толчками. Запах пота изменился, став едким от лжи.
Я разочарованно вздохнул. Медленно положил ладонь ему на колено. Позволил внутреннему огню спуститься по венам в пальцы.
Грубая ткань чужих штанов потемнела и задымилась. Крюк заскулил, забился на стуле так, что дерево жалобно затрещало. На складе запахло паленым мясом.
— Ты тратишь мое время, — мягко произнес я, усиливая жар. Кожа под моими пальцами начала лопаться. — И свои ноги.
Человечишка захрипел, роняя слюну на грудь. Боль выжгла из него остатки упрямства.
— Информация, Крюк.
Он заговорил. Быстро, глотая слова.
— Обозы… зимние обозы на север, господин… зерно, солонина… платят чистым серебром… я сам не вожу, клянусь, я только слышал!
— Куда на север?
— Не знаю! Никто не знает! За Сивый хребет, в леса… Туда просто уходят, господин. Чужие возчики, беглые… Уходят в ту сторону и не возвращаются!
Он захлебнулся и тяжело задышал, запрокинув голову.
— Говорят, — мягко подсказал я и наклонился ближе.
Крюк зажмурился. По его виску ползла капля пота, хотя на складе стоял мороз.
— Говорят, в тех лесах беглым дают имена… Слышал намеками, краем уха, в портовом кабаке от пьяных… Больше ничего не знаю, клянусь богами!
Дают имена.
Зверь внутри меня встал. Разом, всем телом, как псы на псарне встают при звуке рога. Шерсть на загривке, стойка, оскал. Я почувствовал, как удлиняются зрачки, и человечишка передо мной забился в путах, скуля.
