Тонкие пальцы бережно разгладили край бумаги. Уголок его рта едва заметно дрогнул, тут же спрятавшись за глубоким, обреченным вздохом.
А ночью мы встретились в его городском доме, и он, разливая янтарный напиток, все еще посмеивался.
— Жестче надо, Горнэр. В прошлый раз ты назвал мои прошения ересью, а сегодня всего лишь глупостью. Стареешь. Отец заметит.
— Отец занят. Ищет предателей у трона.
— И поручил это тебе.
Каэл рассмеялся беззвучно, одними плечами, и придвинул ко мне кубок.
— Богиня любит шутить.
Мы склонились над списком родов. Двадцать лет его прошения хоронились в Совете, но хоронились по-разному. Каэл помнил каждого, кто голосовал против со скукой в глазах, и каждого, кто отводил взгляд. Помнил, чьи советники подходили к нему после заседаний в темных галереях. Чьи жены передавали пожертвования северным приютам через третьи руки.
— С этими говори прямо, — его палец двигался по гербам. — Эти сначала испугаются, к ним пойду я. А вот этого не трогай вовсе. Продаст.
Его палец задержался на гербе западных пределов. Серебряная башня на черном поле.
— А вот сюда поезжай сам. И поезжай первым.
— Веллан? Старик двадцать лет не выезжает из своего поместья.
— Именно поэтому.
Каэл отпил вина и посмотрел на меня поверх кубка.
— Ты видел северную долину. Спроси себя, на чьи деньги держатся слепящие заклинания над ней. Половина доходов западных рудников уходит на север, и в бумагах этих денег не существует. Как и тех, кого они прячут.
Так началась моя вторая служба.
В поместье Веллана я приехал через неделю, с малой свитой и подорожной королевского ревизора.
Старый лорд принял меня в холодной зале с потемневшими гобеленами. Слуг он отослал сразу. Мы сели у огня, и он сам разлил вино по тяжелым кубкам. Руки у него были сухие, в старческих пятнах, но не дрожали.
— Ревизор, — сказал он, глядя в огонь. — Сын Кассиана Горнэра ездит по пределам ревизором. Дожили.
— Времена неспокойные, лорд Веллан.
— Времена всегда неспокойные. Спрашивай, что велено, и езжай с богиней.
Я спрашивал. О податях, о поставках руды, о настроениях в его гарнизонах. Старик отвечал скупо и точно, как отвечают на допросе. За окнами мело. Полено в камине прогорело и осело снопом искр.
— Странная у вас руда, лорд Веллан, — сказал я тем же ровным тоном. — Рудники западных пределов богатейшие в империи. А казна рода второй десяток лет сводится еле-еле. Куда утекает половина ваших доходов?
Пальцы старика замерли на подлокотнике.
— Старые шахты требуют укрепления.
— Я видел ваши шахты в реестрах. Они в лучшем состоянии, чем королевские.
— Тогда спиши на старческую расточительность.
— Я бы списал.
Я поставил кубок на стол.
— Если бы не стоял этой зимой посреди северной долины. Там, где над крышами не гаснут слепящие заклинания. Дорогие заклинания, лорд Веллан. Такие не по карману беглым рабам.
Старик поднялся. Медленно, всем своим огромным телом, и в холодной зале вдруг стало тесно. Глаза его вспыхнули расплавленным серебром, воздух между нами загустел от подступающей силы. Передо мной стоял древний дракон, и этот дракон готовился драться.
— Если с их голов упадет хоть волос, — очень тихо сказал он, — я сожгу твой род до последнего имени. И плаха меня не остановит.
— Сядьте, лорд Веллан.
Я не двинулся с места.
— Я стоял посреди той долины как гость. Люди и драконы ходят там по одним улицам. Я пришел не за вашей семьей. Я пришел от нее.
Старик тяжело дышал. Сила медленно уходила из воздуха, как вода в песок. Он опустился обратно в кресло и вдруг стал тем, кем был. Очень старым и очень уставшим драконом.
— Тридцать лет, — глухо сказал он. — Тридцать лет я прячу собственную кровь. Дочь растила детей под чужим именем в чужом доме. Внуков я вижу редко, чтобы никто не связал старого Веллана с долиной. Ты знаешь, что такое быть в разлуке с любимыми, Горнэр?
Он потянул за цепочку на шее и вытащил из-под ворота простое медное кольцо. Женское. Истертое до тонкости.
— Ее звали Аниса. Она мыла полы в этом зале, когда я ее встретил. Сорок лет назад я стоял перед Советом и лгал, что мой род чист. Она умерла в дальнем поместье под именем экономки, и я даже не смог поставить ей камень с настоящим именем.
Огонь трещал между нами. Я молчал.
— Зачем ты приехал, Горнэр? — спросил старик, пряча кольцо под ворот. — Только не лги.
— Пока жив старый Король, ваши внуки не существуют. Ни указа, ни послабления, ни надежды. Он скорее сожжет половину империи, чем признает за человеком право на имя.
— Это я знаю без тебя. Спрашиваю в третий раз. Зачем ты приехал?
— Менять Короля.
Слова упали в тишину. Старик смотрел на меня не мигая, и я видел, как за его зрачками идет самая страшная работа на свете. Он взвешивал жизни своих внуков.
— Как? — наконец спросил он.
— Весной. На большом Совете. Суд лордов по древнему праву. Совет поддерживает людей куда шире, чем думает Король. Просто каждый молчит и считает себя одиноким.
— А ты, значит, ездишь и пересчитываешь одиноких.
— Именем Короля, — сказал я.
Старик хрипло рассмеялся. Смех перешел в кашель, он отмахнулся от него ладонью и посмотрел на меня уже другими глазами. Ясными и злыми.
— Я хочу умереть в мире, где мои внуки имеют право на жизнь и на имя моего рода. Западные пределы встанут.
Дальше пошло легче. Днем я именем Короля искал неблагонадежных. Вечерами объезжал родовые поместья. Глухие кабинеты. Прогулки по заснеженным садам вдали от чужих ушей. Долгие беседы у очагов. Разговоры везде начинались одинаково. С налогов на войну, с цен на зерно, с тяжелого молчания о будущем империи. А заканчивались по-разному. Двое указали мне на дверь. Один побелел и заговорил о верности престолу так громко, что пришлось свернуть беседу в шутку. Его имя я в тот же вечер назвал отцу. Пусть Инквизиция дергает труса, целее будет дело.
Остальные слушали. Считали. И почти в каждом роду за парадными гербами обнаруживалось свое. Человеческие жены, записанные экономками и кастеляншами. Полукровные дети, растущие под чужими именами. Деньги, годами утекавшие на север, в долину, которой не существует. Совет давно поддерживал людей. Молча, тайно.
К середине зимы мы
