он остался здесь навсегда молодым.
Она медленно подошла и положила букет у подножия памятника.
—
Здравствуй, — тихо сказала она в пустоту.
Слова давались с трудом.
—
Я... я не знаю, слышишь ли ты меня там... Но я должна была прийти.
Она опустилась на колени прямо на траву — не заботясь о чистоте светлых брюк.
—
Спасибо тебе, — голос её дрогнул и сорвался на шёпот. —
Спасибо за всё.
Она говорила долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Она благодарила его за ту безумную любовь, которая вспыхнула между ними так ярко и так недолго. За те моменты счастья, которые до сих пор грели ей душу холодными вечерами. За тот единственный подарок судьбы — их сына.
—Ты подарил мне самое дорогое, — говорила она, глядя на портрет. —Он вырос замечательным человеком. Он умный, добрый... Он так похож на тебя.
По щекам катились слёзы, но это были не слёзы горя или отчаяния. Это были слёзы очищения. Словно прорвалась плотина, сдерживавшая эмоции все эти годы.
—Я никогда тебя не забывала, — призналась она наконец то, в чём не смела признаться даже самой себе все эти семнадцать лет. —И я благодарна тебе за каждый день той короткой сказки.
Она рассказала ему про фиалки, про свой сад в Опалихе.
—
Ты бы видел... Это целый мир.
Она рассказала про то, как сын выиграл путёвку в«Артек», и что сейчас его нет дома.
—
Поэтому я здесь. Я почувствовала, что могу... что должна.
Она замолчала, глядя на выгравированное имя. Вокруг пели птицы, где-то вдалеке шумел город, но здесь время остановилось.
Алевтина поднялась с колен, отряхнула одежду. На душе было непривычно легко и спокойно. Словно она закрыла гештальт, поставила точку в той старой истории любви, чтобы открыть новую страницу своей жизни — страницу материнства и мудрости.
Она последний раз взглянула на портрет мужчины, которого любила когда-то всем сердцем.
—
Прощай, — тихо сказала она. И добавила с улыбкой: —
Или до свидания.
Сев за руль своей машины, Алевтина выехала с территории кладбища другим человеком. Тревога за сына никуда не делась, но теперь к ней примешивалось чувство глубокого умиротворения. Она сделала то, что должна была сделать ради себя самой.
Дорога домой казалась короче. Москва осталась позади вместе со своими пробками и шумом. Впереди была Опалиха, её теплицы с фиалками и ожидание весточки из далёкого Крыма от самого главного человека в её жизни. А прошлое... прошлое теперь покоилось с миром там, где ему и положено быть — в тихой тени кладбищенских деревьев.*
***
— Мамуль, я всё решил, — голос сына вывел её из задумчивости.
Он отложил вилку и серьёзно посмотрел на неё через стол. Сегодня они ужинали вдвоём — редкий случай тишины перед грядущим ураганом перемен.
— Я подал документы на мехмат.
Алевтина замерла. Она знала об этом его желании, но официальное подтверждение прозвучало как гром среди ясного неба.
— Это же... это очень сложно! Ты уверен?
Сын улыбнулся той самой улыбкой, которая была так похожа на отцовскую — немного грустной, но полной внутренней силы.
— Я справлюсь. Я хочу этого больше всего на свете.
В этот момент Алевтина поняла: детство кончилось. Её мальчик вырос. Перед ней сидел не тот карапуз с фиалкой в руке (он всегда любил белые сорта), а взрослый мужчина со своей мечтой.
Лето пролетело в суете подготовки к отъезду. Нужно было подготовить квартиру для проживания, закупить мебель и бытовую технику для комфорта, купить ноутбук помощнее (для программирования!), оформить все документы и просто поговорить обо всём на свете.
Алевтина металась между теплицами и компьютером с заказами клиентов, но всё свободное время посвящала сыну. Они вместе ездили в Москву выбирать мебель для квартиры (он морщил нос от вида из окна на стройку напротив, но был благодарен), закупали продукты впрок — ведь первое время ему будет не до готовки.
В один из вечеров они сидели на веранде с чашками чая.
— Мам... А тебе нравилось в универе?, — спросил он вдруг.
Алевтина кивнула.
— Да. Было весело... И страшно иногда было до дрожи. — Расскажи?
И она рассказывала. О том, как боялась первой сессии больше смерти. Как тетя Ксюша сравнивала экономику с холодильником, как однажды всю ночь зубрили билеты под гитару Ксюшиного брата (который приезжал к ним «на минутку» и оставался до утра). Она рассказывала ему о группе 105 так живо, будто это было вчера: о шумных посиделках , о спорах до хрипоты о смысле жизни и о том единственном экзамене по философии, который они всей группой завалили намеренно из принципа.
Сын слушал внимательно, впитывая каждое слово.
— Значит... ты тоже через это прошла? И ничего? Жива-здорова?
Алевтина рассмеялась:
— Как видишь! Главное — верить в себя и не бояться просить помощи. У тебя есть мой номер телефона 24/7. И если что... я всегда могу примчаться на своей ласточке.
Последние дни августа были похожи на обратный отсчёт перед запуском ракеты. Чемоданы стояли у порога — огромные, неподъёмные баулы вещей современного студента: одежда на все сезоны (Москва непредсказуема), книги (немногочисленные), любимые кружка и плед из дома для уюта.
Утро отъезда выдалось ясным и прохладным. Соседи по Опалихе вышли проводить «столичного студента». Кто-то принёс пирог«на дорожку», кто-то просто махал рукой с крыльца.
Они загрузили вещи в багажник машины Алевтины, ее ласточки, без которой она уже много лет как без рук. В салоне повисла тишина. Дорога до Москвы заняла больше времени из-за утренних пробок. Алевтина смотрела на проносящиеся мимо поля и перелески, пытаясь запомнить этот момент навсегда: запах кожаного салона, тихая музыка из радио и профиль сына рядом.
Когда они въехали в город, он оживился:
— Смотри! А вот там будет наше метро!Скоро открытие, но пока буду заниматься спортивной ходьбой.
Она кивала, улыбалась через силу.
В квартире Алевтина ходила за сыном тенью, проверяя краны, включая свет, десятки раз перекладывая продукты в холодильнике.
Когда вещи были занесены (Сергей ворчал про тяжесть книг по физике), настало время прощаться - они спустились к подъезду.
Сын обнял её крепко-крепко:
— Мам... Спасибо тебе за всё. За квартиру эту... За то, что верила в меня всегда.
У Алевтины перехватило дыхание:
— Это тебе спасибо... За то, что вырос таким хорошим человеком.
Они постояли так ещё минуту.
— Ну всё! Звони сразу, как приедешь! — голос сына дрогнул от попытки копировать материнские
