перед смертью мы поссорились. Он сказал, что разочарован во мне, и мне было больно. Так больно, что я набросился на него, и одной из последних вещей, которые я ему сказал, было…» Я колеблюсь, моя ручка зависает над страницей, прежде чем я пишу: «Я ненавижу его». Это были последние слова, которые я ему сказал, и я никогда не смог простить себя.
— О, Мауро. — Она кладёт свою тёплую ладонь на мою щёку, проводя рукой по моей щетине. Мои глаза закрываются, когда я прижимаюсь к её прикосновению, к комфорту, которого не заслуживаю. Я не заслуживаю её. — Твой отец знал, что ты любишь его. Одна маленькая ссора не перечеркнула бы те годы, что вы были вместе. Я видела, как он смотрел на тебя. На всех своих детей. Вы пятеро были для него всем. — Я открываю глаза и вижу, как её лицо озаряет маленькая улыбка. — Кроме твоей матери, конечно.
Я усмехаюсь. Любовь моих родителей была чем-то, о чём читаешь в книгах. Она была непобедимой. Всепоглощающей. Тем, к чему каждый бы стремился.
— И, Мауро, — говорит она, и в её глазах собираются слёзы. — Он так сильно любил тебя. Ничто из того, что ты сказал, не могло бы этого отнять.
Словно оковы внутри меня разбиваются.
Цепь, которая годами держала меня прикованным, отпускает свою хватку.
И впервые за долгое время я чувствую себя… свободным.
Я тянусь, проводя большим пальцем под её глазом, ловя первую упавшую слезу.
Не думая… Не анализируя… Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её губам. Это медленно и нежно. Словно что-то достаточно устойчивое, чтобы утихомирить боль в моей груди.
Хотя бы на этот момент.
Отстранившись, я прочищаю горло и говорю: — Спаси…бо.
Она смотрит на свою руку, крутя обручальное кольцо.
— Я могу справиться с твоими демонами, Мауро, — шепчет она. — И я помогу тебе снова увидеть свет, даже если это будет последнее, что я сделаю. Ты больше не один.
Её руки скользят вокруг моих плеч, она устраивается у меня на коленях, её голова зарывается в изгиб моей шеи.
Я держу её так же крепко, не желая оставлять даже крошечной щели между нами.
Мы остаёмся в таком положении минуты или, может быть, часы, окутанные тёплыми объятиями, о которых я не знал, что нуждаюсь в них.
И впервые за долгое время тяжесть на моей груди исчезает.
Потому что она здесь.
Недостающая часть моей жизни, о которой я не знал, что она нужна.
И когда её дыхание выравнивается, её тело становится мягким и расслабленным напротив моего, я осознаю нечто опасное.
Впервые я чувствую, что сталкиваюсь с тьмой не один.
Глава 1
5
Алина
— Дамы и господа, ожидается небольшая турбулентность, поэтому мы просим вас оставаться на своих местах. Спасибо. — Голос пилота трещит по громкой связи, и салон успокаивается, когда самолёт слегка наклоняется.
— Это потрясающе, — выдыхаю я в изумлении, глядя в окно рядом со мной на множество пушистых облаков, прижав нос к стеклу. Я никогда не была на частном самолёте, и мысль о возвращении к переполненным коммерческим рейсам заставляет меня поморщиться. — Мауро, ты когда-нибудь видел облака, которые выглядят так? — Улыбка расплывается по моему лицу, когда я заглядываю через плечо на Мауро рядом со мной. Но она сразу же исчезает, когда я замечаю, что его глаза плотно зажмурены, а пальцы впиваются в подлокотники. — Эй, что случилось? — Я наклоняюсь к нему, кладя свою руку поверх его. Самолёт подпрыгивает при первых признаках турбулентности, и его лицо напрягается ещё сильнее, губы сжаты в тонкую линию. И тут до меня доходит. Он боится. — Ты… не любишь летать? — тихо спрашиваю я, чтобы никто вокруг не слышал.
Он нерешительно кивает.
— Бояться — это нормально. — Я переплетаю наши пальцы. — Многие люди не любят летать. Когда я пугаюсь, я переношусь в своё счастливое место — Париж. — Я пожимаю плечом, позволяя этой мысли повиснуть в воздухе. — Я там никогда не была, но мой отец сказал мне, что это был любимый город моей мамы. Место, где они проводили много времени, потому что она всегда чувствовала себя там как дома. Поэтому я люблю представлять, что у нас это общее. И, может быть, когда-нибудь я действительно поеду и увижу всё сама. — Я улыбаюсь, откидываясь на спинку кресла, позволяя теплу воспоминаний о маме окутать меня.
Лёгкий толчок в воздухе встряхивает самолёт, и его пальцы сжимаются вокруг моих ещё сильнее.
— Но турбулентность — это совершенно нормально, — быстро добавляю я. — Она даже ожидаема. Я слышала, что нужно представлять, будто мы застряли в желе. — Он приоткрывает один глаз, приподнимая бровь. — То есть мы не упадём с неба только потому, что нас трясёт. — Я указываю в сторону передней части салона. — Видишь стюардесс? Они улыбаются. Так ты понимаешь, что всё в порядке и самолёт не собирается падать с неба. Улыбаются — хорошо. Не улыбаются — плохо. Это мой очень профессиональный метод. — Я смеюсь над собственной шуткой, но останавливаюсь, когда понимаю, что ему не смешно. — Я имею в виду, самолёты не падают с неба просто так, — спешу я дальше. — Ладно, технически наверное могут, но этот не упадёт. Точно не упадёт. — Я качаю головой. — Полет — один из самых безопасных способов передвижения. — Я сжимаю его руку, приземляя нас обоих. — К тому же, — говорю я тише, встречаясь с ним взглядом, — я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.
Он расслабляется хоть немного, оба глаза открываются… пока самолёт не попадает в очередную зону турбулентности, на этот раз сильнее. Одним быстрым движением он поднимает меня к себе на колени и прижимает к своему телу. Его руки сжимаются, прижимая меня к груди, словно он думает, что, держа меня так близко, сможет обезопасить нас обоих.
Может быть, он думает, что если самолёт упадёт, он сможет использовать меня как спасательный круг.
— Всё в порядке. Обещаю. — Я кладу ладонь ему на грудь и медленно вожу кругами. Его сердце бешено бьётся под моими пальцами. Положив голову ему на плечо, я смотрю на него и спрашиваю: — Как я могу помочь тебе расслабиться?
Его тело
