так вкусно, как раньше. И голова болит, и устаю быстро… — Роза поворачивает голову, и становится видно, что её голубые глаза стремительно наполняются слезами.
— А что с Веней? — уточняет Лисс. — Это же муж?
— Да, это муж, — кивает девушка, и несколько слезинок скатываются по нежным щекам. — Веня сам не свой. На работе стал пропадать. Ну, то есть он говорит, что это потому, что нам деньги нужны на ремонт. А ещё он злится всё время, ругается. Замечания мне делает. А раньше всё было хорошо-хорошо, хотя мы в маленькой съёмной квартирке жили. Может, он меня больше не люби-и-ит?
Роза начинает плакать, и мы с Лиссом косимся на Дину. Сестра недовольно поджимает губы, но встаёт из-за стола, подходит к девушке и усаживает её на стул. Забирает поварёшку, перемешивает суп и уменьшает огонь на плите. Выключает конфорку под оладьями. Потом гладит Розу по рыжим волосам и говорит:
— Расскажи, с чего всё началось.
— С переезда, — всхлипывает девушка. — Мы сначала так радовались квартире. Ну, то есть мне грустно было, что тётя Вера умерла, но я её почти не помню. Просто у неё детей не было, поэтому она квартиру мне завещала. И вроде она быстро скончалась, не страдала… Мы ей очень благодарны были. Ведь своя квартира — это же хорошо, так?
Мы киваем
Меня и съемное жильё устраивает, но наверняка, когда ты женат, хочется стабильности, чтоб никто не мог попросить тебя съехать.
Квартира, в которой мы живём сейчас, куплена Лиссом. Он продал отцовские апартаменты, заявив, что возвращаться в родной город не намерен никогда. Дина, просмотрев, наверное, сотни объявлений и сделав десятки звонков, нашла отличный вариант: владелец срочно продавал жильё ниже рынка из-за переезда. Меня, признаться, насторожила цена, но Лисс бесстрашно решил, что попробовать стоит. И оказался прав.
— Ну вот, мы решили тут всё обновить: старую мебель частью распродали на Авито, частью раздарили, а что-то и выбросили. Обои сняли, люстры. А потом начали спорить: я хочу шебби-шик, чтоб винтажные такие штуки, чтоб много розочек было и цвета такие нежные, и потёртости. А Веня давай ругаться, что тогда надо было всё оставить. Он хочет, чтоб всё современное такое было, чтобы точечные светильники, всё белое и чёрное, пустое и стильное. А мне так не нравится.
Роза снова всхлипывает, потом спохватывается.
— Ой, чуть не забыла!
Через минуту румяные оладьи оказываются на вершине аппетитной горы своих собратьев на большом цветастом блюде.
Роза ставит его на стол и говорит:
— Это вам. Кушайте, пожалуйста.
Она достаёт из холодильника малиновое варенье, сметану и сгущённое молоко, вынимает из посудного шкафчика стаканы в цветочках, включает маленький бежевый чайник. Выдаёт каждому по блюдечку, а сама возвращается к супу и рассказу.
— Мы сначала немного спорили. А потом стали ссориться. Ну, не совсем-совсем ссориться, а так, немножко…
Мы дружно отдаём должное пышным оладьям. Дина, с разрешения хозяйки, разливает всем чай.
— Потом у Вени стали вещи пропадать, а он назло мне стал носки раскидывать везде. И ещё говорит, что не раскидывает! Но я же их вижу! — в Розином голосе слышится упрёк, а в голубых глазах такая обида, что так и хочется сделать незнакомому Вене внушение, чтоб не смел обижать жену.
— Ещё мы из-за имени заспорили. Ну, для ребёнка. Пока его ещё нету, но мы давно хотим малыша, а теперь вот и квартира своя есть. Я хотела девочку назвать Вера, в честь тёти. Ну, в благодарность. А Веня хочет, чтоб она была Ингой, в честь его мамы. Я говорю: вторую девочку Ингой назовём, а он упирается.
Как можно спорить с этими кудряшками и оладушками, я не представляю. Может, с этим Веней и правда что-то не то?
— А по ночам у нас пол скрипит. И дверцы у шкафов открываются. А днём мы ссоримся. То есть уже не ссоримся, потому что Веня всё время на работе. Говорит, что надо зарабатывать на ремонт и на ребёнка… А уже не знаю, надо ли рожать, если Веня меня не люби-и-ит?
Роза снова плачет, и Дине приходится оставить на блюдце надкушенный оладушек, чтобы успокоить девушку.
Та извиняется и говорит:
— Я вот какой рёвой стало. Веня и на это злится. То есть он не говорит, что злится, но я-то знаю…
— Скажи, а ты слышишь шорохи по ночам? — спрашивает Дина.
— Да, — кивает Роза. — Я сначала думала, мне кажется. Но шуршит очень громко. Веня думал, мыши завелись, но ничего не грызут. Да и Клёпа не охотится…
Теряющиеся вещи, ночные шорохи, участившиеся после ремонта ссоры — всё это похоже на домового, который постепенно дичает, становится полтергейстом. Пока не стал: я не ощущаю леденящего холода при виде Розы и её квартиры, значит, прямой серьёзной сверхъестественной угрозы нет. Ни порчи на смерть, ни сглаза, ни мощного полтергейста.
В многоквартирных домах домовые заводятся редко. Обычно в очень старых, знавших ни одно поколение хозяев. Или в тех, куда их перевезли из частного дома по всем многовековым правилам.
Мы оставляем Лисса на кухне развлекать хозяйку, а сами обходим квартиру и на всякий случай проводим ритуал у зеркала в ванной. Никаких призраков, проклятий и порчи.
В одной из пустых комнат мы расставляем по кругу свечи. Дина уходит на кухню за тарелкой и сметаной. Я слышу, как она просит ненадолго закрыть кошку в ванной или на кухне.
— Хорошо, я закрою. Вы что-то нашли? — робко спрашивает Роза.
— Сглаза и порчи в доме нет, — говорит Дина. — У вас расшалился домовой. Мы сейчас вызовем его, чтоб убедиться.
— Ой, а можно посмотреть?
— Не боишься?
— А он страшный?
— Нет, светящийся меховой шар.
— Звучит очень мило!
— Спрячь кошку, дай мне тарелку и сметану и приходи. Только ничего не трогай, ладно?
Я не вижу, но представляю, как сестра выразительно смотрит на Лисса: мол, проследи, чтоб всё было в порядке.
— Хорошо! Вот, возьми. Я сейчас прибегу.
Вернувшись в комнату, Дина ставит в середину круга тарелку со сметаной. Отходит и встаёт в паре шагов от меня, сосредоточенно глядя на круг призыва.
В дверном проёме тихонько встают Роза и Лисс. И сразу после этого, не дожидаясь начала ритуала, в центре круга появляется пульсирующий шар, покрытый тёмными разводами.
Роза еле слышно охает — шар тут
