пехнуться на крыльце моего донора спермы.
– Так зачем ты здесь?
Я скрещиваю руки на груди.
Вместо ответа он говорит:
– Прикольная пижамка.
Я смотрю на свою неопрятную толстовку и фланелевые штаны с зайчиками.
– Я бы надела что-нибудь другое, если бы знала, что ты можешь зайти.
– Правда? – Конор ухмыляется.
Я не вру.
– Правда.
– Какое местечко здесь не видно из дома?
– С чего ты взял, что я знаю?
– Значит, за гаражом.
С неожиданной ловкостью Конор стаскивает меня с крыльца, мы обегаем дом и оказываемся за гаражом. Как он и говорил, из-за него дома не видно. Нас загораживает какой-то кустарник.
– Как ты узнал про это место?
– А я тут сидел, когда был маленьким.
Мое сердце будто сжимают в кулаке.
– О!
Вполне себе взрослое тело Конора, прижимающее меня к кирпичной стене гаража, заставляет забыть о нем-мальчишке в этом самом месте. Несмотря на холодный воздух, мне внезапно жарко. Мозолистые пальцы проникают под мою толстовку, обводя ребра и спину.
Мое дыхание ускоряется позорным образом. Это все, что я слышу в этот тихий вечер. Конор тоже его слышит и издает смешок, выводя пальцами круги на моей коже. Мне нужно, чтобы он касался меня и дальше. Я больше ни о чем не могу думать. Ни на чем не могу сосредоточиться.
– Я много думал о том, что случилось в той прачечной, – шепчет он.
Я поднимаю руки и начинаю ему подражать, скользя вдоль талии. Горячая плотная кожа напрягается под моими касаниями. Я чувствую, как нечто твердое упирается мне в живот.
– Я тоже, – бормочу я в ответ, изгибая спину, когда Конор начинает играть с застежкой моего лифчика.
На улице мороз, я прижата к кирпичной стене. Но едва могу это осознавать. Видимо, на моем лице отражается отчаяние, потому что Конор усмехается, наклоняется и целует меня в шею.
– Я не буду трахать тебя здесь. Стиральная машинка была зашибись, но следующий раз будет в постели.
– А будет следующий раз? – Мой голос звучит слишком нетерпеливо.
– А ты хочешь, чтобы он был?
Его рука соскальзывает ниже, опасно близко к тому месту, где я жду его касаний.
Вместо ответа – и признания, насколько мне этого хочется, – я его целую. По-настоящему целую. Запускаю пальцы в его темные волосы, обхватываю руками его плечи и прижимаюсь к его телу – я в буквальном смысле зажата между стеной и чем-то твердым.
Конор стонет мне в рот, и я прикусываю его нижнюю губу. И касаюсь его языком так, как мне хочется, чтобы касались другие части наших тел. На вкус Конор как пиво, мята и желание. Он пил, но мне сейчас все равно. По крайней мере, он пришел сюда пешком.
– Чтоб тебя…
Когда мы наконец разлепляемся, его глаза затуманены жаром. И светятся ярче, чем пару минут назад, и это мне подсказывает, что кто-то включил освещение на улице.
Подобно водопаду, ужас сгоняет похоть, проносящуюся по моему телу.
– Мне пора. Они наверняка задумаются, почему я так долго.
И не только это. Меня ждет допрос в стиле испанской инквизиции, я уверена.
– Да, хорошо.
Конор отступает, и я возвращаю край толстовки на талию. Мне опять холодно – он больше не касается меня. Я тереблю кайму, не зная, что сказать. Я больше не смотрю на Конора с презрением. Я с ним переспала. Его язык только что был у меня во рту. Но я понятия не имею, что сказать или сделать в этот момент.
«Не могу перестать о тебе думать».
Вот что он мне сказал несколько минут назад, и я не знаю, как к этому относиться. Я могла бы сказать ему то же самое. И всерьез. Конор Харт занял мои мысли. На целые недели. Месяцы.
Мое тело уже с ним связано. В наших занятиях бегом. В том, что случилось в прачечной, – и я могла бы выиграть денег, поставив на то, что это повторится.
Но мое сердце? Его я Конору не отдавала и не могу. За фоном мышц, истекающих сексапильностью и обаянием, меня ждет разбитое сердце. В кампусе не просто так говорят о рекордах, называя его Хартом-сердцеедом.
– Я выигрывала в «Монополию».
Понятия не имею, почему говорю ему это. Наверное, потому, что прикосновения Конора лишают меня здравого смысла. Кажется, в прошлый раз я неплохо это скрывала. Сейчас все хуже. Хуже потому, что я знаю: это не единственный раз. Я нервничаю, в восторге и возбуждена, а потому несу чушь.
Конор улыбается, как будто тащится от внутренней шутки.
– Ну удачи тебе.
Он проводит рукой по своим волосам, и я замечаю, что мои пальцы их полностью растрепали. И тут же хочу сделать это еще раз.
– Увидимся, Хейз.
– Ладно.
Я хочу спросить, что значит его приход сюда.
Но не спрашиваю.
Потому что не представляю, какой ответ хочу услышать.
Конор идет к подъездной дорожке, потом останавливается. Бросает взгляд назад и слегка улыбается, увидев, что я пялюсь ему вслед.
– Эй, Харлоу?
– Да?
– С праздниками.
Я прыскаю от смеха. Не знаю, что я ждала – надеялась – от него услышать, но точно не это.
– Да. Тебя тоже.
Он кивает и идет дальше. На этот раз – не оглядываясь.
Когда я возвращаюсь в дом, в «Монополию» больше никто не играет. С кухни раздается бряцание: Эллисон моет посуду после ужина. Я иду в логово, как будто на казнь. Ощущения именно такие.
Лэндон скорчился на том же самом месте, где сидел. Но смущение на лице сменилось злостью и раздражением.
Я сажусь в кресло, где раньше сидел Хью. Теперь его нет в комнате.
– Долго болтали. – Лэндон заговаривает первым. – Куда дольше, чем нужно, чтобы велеть парню отвалить.
Я вздыхаю. Хорошо он это не воспримет, несмотря ни на что.
– Лэндон, мне жа…
– Мой сводный брат, Харлоу? Этот сраный мудак, мой сводный брат?
– Он может быть абсолютным козлом, – соглашаюсь я. – Просто первостатейным. Но еще… иногда… он не такой.
– Иногда он не козел? Парень, который пошел на все, чтобы сделать меня несчастным, – чтобы сделать несчастными моих родителей, принявших тебя в семью, – появляется у нашего дома впервые за пятнадцать лет, чтобы поговорить с тобой. А все, что ты можешь сказать, – что он иногда не козел? Только почти все время. – Он смеется, но в этом звуке нет веселья.
– Я не хотела, чтобы так вышло, Лэндон.
– Ты не хотела, чтобы так вышло что?
Я не отвечаю. Он знает.
– Это ошибка, Харлоу.
Я пожимаю плечами:
– Может быть. Наверное. Но это мне решать.
Лэндон испускает
