пляже. Честно-честно.
— Честно-честно? — глаза сына загорелись ярче любых искр.
— Королевское слово, — я приложила руку к сердцу.
— Ура! — Лёва чмокнул меня в щеку мокрыми губами и умчался к воде, где уже вовсю орудовал ведёрком и лопаткой, пытаясь соорудить крепость, достойную настоящего принца. Через минуту он уже командовал невидимым войском, атакующим песчаные стены.
— Он весь в тебя, — усмехнулся Теодор, легко пересаживаясь ко мне в шезлонг. Мы чудом помещались вдвоём, но за десять лет привыкли тесниться, притираться друг к другу, как два куска мозаики. — Такой же неуёмный. Такая же энергия. Я смотрю на него и вижу тебя в день турнира.
— А Лиза в тебя, — я кивнула на спящую дочь, которая во сне улыбнулась и пустила пузырь. — Спокойная снаружи, пока не разбудишь. Потом орёт так, что стены дрожат. Вся мощь копится внутри.
— Это она от тебя, — парировал Теодор, обнимая меня за талию. — Ты тоже орёшь, когда тебя разбудить. Я помню нашу первую совместную ночь в Академии. Ты метнула в меня огненный шар спросонья.
— Я не ору, я выражаю своё недовольство громко и членораздельно, — поправила я, кладя голову ему на плечо. — И тот шар был предупредительным. Если бы я хотела тебя поджечь, ты бы сгорел.
— Ага. А стены дрожат от счастья, когда слышат твой голос.
Я ткнула его локтем в бок. Он рассмеялся — тихо, грудью, и поцеловал меня в висок, туда, где пульсировала жилка.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он тихо, глядя на бескрайнюю морскую гладь.
— О чём?
— О том, как нам повезло. Десять лет прошло. А я всё ещё просыпаюсь и не верю, что ты моя. Что ты здесь, со мной. Что мы построили это всё.
— Сладко врёшь, — я улыбнулась, но на душе стало так тепло, словно я сама разожгла внутри костёр. — Ты просыпаешься и первым делом орёшь на Лёву, чтобы не жег ковёр в спальне. Это твой утренний ритуал.
— Это тоже ритуал, — невозмутимо ответил Теодор. — Утренняя зарядка для голосовых связок. И для поддержания тонуса наследника. Если я не покричу, он решит, что мир рухнул, и устроит пожар.
Я рассмеялась. Вот за что я любила его — за умение превратить любой момент в шутку, за его непробиваемое спокойствие, которое так идеально уравновешивало мой огненный темперамент, за его глаза, которые смотрели на меня всё так же, как в день свадьбы — с обожанием, трепетом и тихой радостью.
— А помнишь нашу первую встречу? — спросила я, вороша пальцем песок под шезлонгом. — В Академии. Ты стоял такой важный, в окружении свиты, и смотрел на меня как на пустое место. Как на надоедливую муху.
— Я смотрел на тебя как на опасность, — поправил Теодор. — Потому что ты была единственной, кто не смотрел на меня с обожанием. Это пугало до чёртиков. Я думал: «Что это за странная девица? Почему она не падает в обморок от моего величия? Подозрительно».
— Надо было сразу тебя поджечь, — мечтательно протянула я. — Для профилактики. Меньше проблем было бы. Я бы сразу поставила тебя на место.
— Но тогда бы мы не были здесь, — он обвёл рукой пляж, бесконечное море, наших детей. — Не было бы Лёвы. Лизы. Не было бы нас. Не было бы этого утра.
— Было бы скучно, — согласилась я. — Невероятно, убийственно скучно.
Мы замолчали, слушая шум волн и крики чаек. Где-то далеко, на горизонте, медленно проплывал белоснежный корабль с поднятыми парусами. Лёва вовсю сражался с песком, пытаясь достроить башню, которая упорно разваливалась, как только он водружал на неё очередную ракушку. Лиза мирно сопела, сжимая во сне край своего одеяльца.
— Знаешь, — вдруг сказала я, глядя на горизонт. — Я иногда думаю о том, что было бы, если бы я не попала в этот мир. Если бы осталась там, в своей обычной жизни. Училась бы, работала в душном офисе, вышла замуж за какого-нибудь скучного, правильного парня... Родила бы двоих таких же правильных детей. Ездила бы на море раз в год по путёвке.
— И была бы глубоко несчастлива, — закончил Теодор с абсолютной уверенностью в голосе.
— Откуда такая уверенность? — я повернула голову и посмотрела на него.
— Потому что ты создана для огня, Аня. Для страсти. Для приключений, пусть даже и с пелёнками. Ты бы зачахла в обычной жизни, как цветок без солнца. Засохла бы от тоски. А здесь... — он крепче сжал мою руку. — Здесь ты расцвела. Ты горишь, но не сгораешь.
Я посмотрела на свои руки, лежащие поверх сарафана. Когда-то, в прошлой жизни, они держали только ручку, телефон и компьютерную мышь. Теперь эти руки держали живой огонь, боевой меч, наших детей и сердце принца, которое билось только для меня.
— Ты прав, — тихо сказала я. — Здесь моё место. Там я была тенью. Здесь я — пламя.
Вечер того же дня
Мы сидели на веранде нашего летнего домика на побережье. Дворец остался далеко, в шумной столице, а здесь был только мы, море и огромный закат. Огромный оранжевый шар медленно, величественно погружался в воду, окрашивая небо во все оттенки пламени — от нежного розового до кроваво-алого. Облака горели, как угли в костре.
Лёва, набегавшись за день, накупавшись и наигравшись, откровенно клевал носом за столом. Он пытался доесть ужин, но ложка то и дело вываливалась из его руки, а глаза слипались. Лиза уже спала в своей комнате под присмотром няни — тихой женщины, которая умела успокаивать даже самых беспокойных детей.
— Па-ап, — сонно пробормотал Лёва, роняя голову на кулак. — А покажешь смерч? Ты обещал.
— Завтра с утра, — пообещал Теодор, убирая со лба сына рыжую чёлку. — Первым делом. Сегодня ты уже почти спишь на ходу. Иди в кровать, герой.
— Но я не сплю... — глаза Лёвы закрылись сами собой.
Через минуту он уже спал, уронив голову прямо на стол, рядом с недоеденной котлетой.
— Бедный мой, — улыбнулась я, вставая и легко поднимая сына на руки. Он был тяжёлым, горячим во сне, пах морем и детством. — Набегался, моё солнышко.
— Давай я, — Теодор тут же оказался рядом и забрал
