кто повторил бы тот аттический крик, возвестивший о его первой кончине» – аллюзия на приводящийся у Плутарха рассказ о корабле, попавшем в штиль у острова Пакси: раздавшийся с острова таинственный голос велел кормчему, проплывая мимо Палодеса, возвестить о смерти великого бога Пана; исполнив повеление, кормчий услышал стенания множества голосов.
Четыре стихотворения
из текста «Сердце – кладбище»
Эти четыре стихотворения изначально сочинены в 1955–1969 годах для сборника «Резец в небе», три из них впоследствии переписаны и включены в «Сердце – кладбище». Позднее опубликованы как отдельные стихи в сборниках «Стихотворения» и «Когда в тот раз цвели в саду кошачьем вербы». Измененные версии здесь не приводятся, их можно прочесть в составе повести.
Наш индевеющий путь сквозь вечер – кусты пылают окрест
(См. стр. 135)
Существенно переработанное стихотворение «Индейские дни в KY» (второй том настоящего собрания)
В песьем доме
(См. стр. 137)
Существенно переработанное стихотворение «В гараже Фелени»
Грядущее, не будь нетерпеливо
(См. стр. 142)
Переименованное стихотворение «Смерть, не будь нетерпелива»
Полет (в повести без названия)
(См. стр. 153)
Первая строчка: «Сияя огненным эфесом…»
Существенно переработанное стихотворение «Волшебный огонь» (второй том настоящего собрания)
Всадник!
Fantastic, август 1962 г.
Когда он был громом в холмах, селяне видели жатвенные сны за закрытыми ставнями. Когда он был лавиной стали, скот начал мычать – скорбно, глубоко, – а дети расплакались во сне.
Он был сотрясающим землю стуком копыт, его броня – темной скатертью с россыпью украденных с ночного неба серебряных монет, когда селяне проснулись с осколками странных снов в головах. Они бросились к окнам и распахнули ставни.
И он въехал на узкие улочки, и никто не мог разглядеть его глаз за забралом шлема.
Когда он остановился, остановилось время. Движения не было нигде.
…Как не было и сна, и вместе с тем полного пробуждения от последних странных снов о звездах, о крови…
Заскрипели на кожаных петлях двери. Свет масляных ламп задрожал, запульсировал и унялся в спокойном сиянии.
На мэре был мешковатый колпак с кисточкой и ночная рубашка. Он держал лампу опасно близко к своим снежно-белым усам и протирал правый глаз кулаком.
Пришелец не спешился. Он смотрел на дверь, сжимая в руке незнакомый инструмент.
– Кто ты и зачем пришел в такой поздний час?
– Я прихожу в любой час… Мне нужны указания, я ищу своих соратников.
Мэр оглядел скакуна, на котором приехал гость, – белее его бороды, белее снега, белее пуха…
– Что это за зверь такой?
– Это конь, это ветер, это мерный шум прибоя, что истачивает камни. Где мои соратники?
– А что у тебя в руке?
– Это меч. Он утоляет голод плотью, а жажду – кровью. Он освобождает души и рассекает тела. Где мои соратники?
– А твое металлическое одеяние, твоя маска?..
– Броня и незаметность, сталь и безымянность – защита! Где мои соратники?
– Кого ты ищешь и откуда ты прибыл?
– Я преодолел невообразимые расстояния, я скакал мимо туманностей, которые были не более чем рябью на звездной реке. Я ищу других подобных мне, которые направляются сюда. У нас назначена встреча.
– Я никогда не видел никого подобного тебе, но в мире много деревень. Следующая лежит вон за теми холмами, – мэр указал на далекую гряду, – но до нее два дня пути.
– Благодарю тебя, я буду там вскорости.
* * *
Конь поднялся на дыбы и издал ужасающее ржание. Волна жара, куда более сильного, чем исходивший от лампы, окутала мэра, и порыв ветра пролетел мимо него, заставив поклониться те золотые стебли травы, что не были еще растоптаны.
На далеких склонах холмов загрохотал гром.
Всадник исчез, но ветер принес последние его слова:
– Сегодня ночью следите за небесами!
В следующей деревне уже горели огни, похожие на рой разбуженных светлячков, когда копыта и сталь умолкли перед дверью самого большого дома.
В окнах появились головы, и любопытные глаза оглядели великана, сидевшего на белом скакуне.
Здешний мэр, такой же тощий, как воротный столб, на который он опирался, высморкался и поднял фонарь повыше.
– Кто ты?
– Я и так уже потратил слишком много времени на вопросы! Проезжали ли здесь другие, подобные мне?
– Да. Они сказали, что будут ждать на вершине самого большого холма, возвышающегося над этой равниной. – Он указал на пологий склон, что шел сквозь многие мили полей и резко обрывался у подножия черного массива. Тот устремлялся вверх, точно лишенная кисти рука, обращенная в камень, указывающая неведомо куда.
– Их было двое, – продолжил мэр. – У одного были странные инструменты, как у тебя. Второй, – он содрогнулся, – сказал: «Следите за небесами и точите косы. Ждите знаков, чудес, зова – сегодня ночью небо рухнет».
* * *
Всадник уже сделался послеобразом в нимбе искр, взлетевших от удара копыт по мостовой.
Он остановился на вершине самого большого холма, возвышавшегося над равниной, и повернулся к всаднику на черном коне:
– Где он?
– Еще не прибыл.
Всадник взглянул на небо и увидел падающую звезду.
– Он опоздает.
– Нет.
Падающая звезда не погасла. Она выросла до размеров тарелки, потом дома и повисла в воздухе, выдыхая души солнц. Она стала снижаться к равнине.
Зеленая молния перечеркнула безлунные небеса, и всадник на бледно-зеленом коне, чьи копыта били беззвучно, встал рядом со своими соратниками.
– Ты вовремя.
– Как и всегда, – расхохотался он, и смех его был шумом жнущей пшеницу косы.
Корабль с Земли опустился на равнину, и озадаченные селяне смотрели на него.
Кого или что он принес? Зачем им точить косы?
Четыре всадника ждали на вершине холма.
Слово Желязны
По словам Желязны, этот рассказ стал его второй профессиональной публикацией – но вышел он почти одновременно с «Мистерией», рассказом, написанным и проданным раньше. Вторым проданным рассказом на самом деле была «Дорога в Дилфар», первая история о Дилвише, но опубликовали ее только в 1965 году. Продажа этих рассказов изменила его. «Это едва уловимый феномен, который можно понять, только ощутив на собственном опыте. Неожиданно я почувствовал себя писателем. “Уверенность в себе” – дешевые слова в этом контексте, но лучших я подыскать не могу. По-видимому, это следующий этап в освоении писательского ремесла: своего рода заносчивость – “Я это уже делал”. Это чувство, похоже, оказывает некоторое влияние на сам акт творчества, обеспечивая нечто большее, чем простую уверенность. В моем случае настоящие перемены в подходе, композиции, стилистике, интонации начали происходить едва ли не сами по себе. Заметив это, я взял их под свой контроль» [29].
Сил Голдсмит (в то время редактировавшая
