не видел.
Он подобрал его, и палка поднялась вместе с камнем.
Те двое очень внимательно на него смотрели.
Зачем они приделали к камню эту дурацкую палку? Он потянул, но она не отрывалась.
Когда он снова поднял взгляд, один из тех двоих держал в руке такую же штуковину. Он поставил на землю кусок дерева и стал бить по нему камнем на палке. Наконец деревяшка распалась надвое.
…Да! Он и сам видит, что камень хороший, ему не надо показывать!
Он поднял его к губам и перегрыз полоску кожи. А потом выбросил палку.
Очень хороший камень!
Один из них застонал.
– Ранняя стадия уничтожения орудий, – прошумел он.
– Заткнись, Кэл, – отозвался второй.
После чего поднял свой камень, держа его за палку. И указал на отброшенную палку.
Может, они хотят, чтобы он вернул камень? Он решил притвориться, что на самом деле его не хочет.
Он небрежно швырнул камень за плечо. Но так, чтобы тот улетел в кусты, где он сможет позже его найти.
А потом он вернулся в лес.
На следующий день на белом лежала палка, которую удерживала в согнутом состоянии еще одна полоска кожи, – и еще много других заостренных маленьких палок, к которым были привязаны перья.
Один из тех двоих стоял рядом с луной, швыряя маленькие палки с помощью согнутой. Они втыкались в кусок дерева, висевший на ветке.
Как глупо пользоваться маленькими острыми палками – ведь брошенным камнем гораздо проще вышибать мозги!
Он съел всю еду, а палки оставил, где лежали. Даже трогать их не стал.
* * *
На следующий день рядом с едой не было ни палок, ни камней. Но одно серое существо постоянно хлопало себя по груди и тыкало в себя пальцем, издавая звуки, похожие на «Кэл».
Второе делало то же самое, но говорило «Дом».
Возможно, они были одержимыми, как святой, которого в детстве уронили на голову. Подумав о святом, он вспомнил, что нужно будет унести ему в подношение несколько коричневых квадратиков.
– Сдаемся, Дом. Он не способен воспринять идею слов или орудий.
– Наверное, ты прав. Он еще недостаточно развит. Может быть, однажды…
– Конечно, так и напишем в отчете.
Они вернулись к упавшей луне; дыра в ее боку заросла за их спинами. Немного погодя снова послышался шум, и луна оторвалась от земли.
Она поравнялась с верхушками деревьев.
Он спрятался в кустах.
Она закружилась, завращалась, поднимаясь все выше. И постепенно начала сиять.
Она вновь превратилась в кровавую луну, кружащую, вращающуюся…
Он долго, долго смотрел ей вслед.
А потом у него в голове что-то случилось.
Он огляделся и нашел плоский округлый камень. Снова посмотрел на вращающийся диск и поставил камень на бок. Подтолкнул – и камень покатился.
Когда тот упал, он снова поставил его и толкнул.
Он поднял голову – луна с жившими в ней серыми существами исчезла.
Тогда он стал искать прямую палку, которую в тот раз выкинул.
А когда нашел, отправился на поиски еще одного круглого камня и полоски жеваной кожи.
…Если привязать их к палке с двух концов, возможно, они не упадут…
Слово Желязны
Идея этого рассказа «осенила меня после того, как я долго смотрел на солнце по какой-то дурной причине, которой уже не помню, и заработал похожий на колесо послеобраз. Как раз перед этим я читал что-то научно-фантастическое, и мне пришло в голову, что колесо очень похоже на вращающуюся летающую тарелку (если смотреть на нее снизу)» [32].
Примечания
События, похожие на те, что происходят в этом рассказе 1962 года, позднее разыгрались в более знаменитой сцене с участием черного монолита и примитивных людей в фильме «Космическая одиссея 2001 года».
Чувство и чувствительность
Написано в 1955–1960 годах для сборника «Резец в небе», ранее не публиковалось.
I
Коль мир закончится сегодня ночью
и буду призван я вибрацией трубы
пред очи судии —
пусть станет он рассматривать дела
в порядке строго алфавитном.
Ибо жажду
отчетливой я разницы – познать
секундой меньше света иль огня
(смотря как разрешится дело),
чем все, решительно, нагие души
в теченье вечности.
II
И, Гавриил, прошу, —
будь ярок, ясен, —
ты чистый свет, и тем ты красен, —
фильтрован через медную лилею, —
ты как Майлз Дэвис с громом на ударных, —
уж сделай так, чтоб стоило того.
Сыграй мне соло в такт душевной зоре —
чтоб бушевал огонь гиперболично, —
туманно, густо, вроде Млечного Пути —
Маши крылами буйно, бешено, безумно!
– Звук, чтобы вышибало звезды.
– Ноты, чтоб изжарилась земля.
– А музыка, чтоб под нее хоть в ад…
Того и этого мне хватит за глаза.
Примечания
Чувство и чувствительность отсылают к контрасту эмоциональной и бесстрастной/благоразумной/чувствительной реакции или, аналогично, склада ума; это также название знаменитого романа Джейн Остин, рассказывающего о двух очень разных сестрах в поиске любви и счастья. Если бы мертвых призывали в алфавитном порядке, Желязны провел бы на земле времени больше, чем большинство из нас. Появление архангела Гавриила, как считается, предшествует концу света. Майлз Дэвис – известный джазовый музыкант и композитор, любимец Желязны.
Безлуние в Византии
Amazing, декабрь 1962 г.
Машина была сверкающим адом, чьи эбеново-черные бока говорили с завтрашним днем. Ее стремительные зубы пережевывали день вчерашний с шумом, похожим на щелчки статического электричества.
Она переваривала прошлое и перед тем, как откусить новый кусок, повторяла будущему: «Ты мое ты мое ты мое», и собеседник отражался в ее боках.
Человек, представший перед Роботизированной Системой Управления, поглаживал свою металлически-синюю челюсть двумя органическими пальцами. Его ноги-протезы неестественно пружинили, пока он расхаживал, ожидая, когда на него обратят внимание. Он двигался по отмеченному краской пятачку, и роботы-охранники поворачивались, отслеживая его движения.
Наконец обращенная к нему панель засветилась. Щелканье превратилось в гул; из зарешеченного рога изобилия полились слова:
– Уильям Батлер Йейтс, вы обвиняетесь в том, что писали на стенах уборной. Вы признаете свою вину?
– Не признавать, – ответил он, не переставая расхаживать. – Я не Уильям Батлер Йейтс.
– Я отметила, что вы не должны им быть. Также вы обвиняетесь в незаконном обладании именем, использовании запрещенной лексики и владении письменными принадлежностями. Признаете ли вы свою вину по этим пунктам?
– Я не Уильям Батлер Йейтс, – повторил он. – Я уже
