не знать, какие слова Речерез выкидывать из языка. А что за «письменные принадлежности»?
Он замер, точно балансирующая на проводе ворона; роботы перестали поворачиваться.
– Когда вас задержали в уборной девятой секции, при вас были четыре палки и устройство для добывания огня, с помощью которого вы обжигали их концы. В тот момент вы записывали на стене уборной «Плаванье в Византий». Вы отрицаете это?
– Нет, – ответил он.
– Значит, вы признаете свою вину. Также выдвинуто предположение, что вы виновны в аналогичных правонарушениях, происходивших в течение множества лет. Вы отрицаете или подтверждаете эту теорию?
– Какой смысл? – пожал плечами он. – Ну да, это все писать я.
– Значит, вы повинны в тяжком преступлении. В каждом случае вы подписывались «Уильям Батлер Йейтс», а обладание именем автоматически карается высшей мерой наказания.
– Я не всегда так подписываться, – презрительно бросил он. – Не все это писать Йейтс.
– Достаточно и одного раза, однако я зафиксировала ваше заявление, что вы не всегда подписываетесь именем «Уильям Батлер Йейтс». Кто написал остальное?
– Не знать. Какие-то из них я просто слышать, вспоминать… Другие писать сам.
* * *
– Признание в механическом воспроизведении слов, не важно, разрешенных или запрещенных, означает приговор еще по одному обвинению: нарушение указа Речереза ноль-ноль-три, караемое десятью годами; наказание снимается, поскольку вы приговорены к высшей мере.
– Благодарить, – сухо сказал он. – А ведь когда-то у простых людей быть привилегия писать на стенах уборных.
– Это правда, – ответила РСУ, – но в те времена они писали здоровые высказывания о сексе, способствующие увеличению численности вида. Вы, Уильям Батлер Йейтс, пример того, почему подобные практики более не дозволяются.
Барабаны ИОИ стремительно застрекотали, после чего РСУ продолжила:
– Вы складываете из своих слов бессмысленные предложения. Вы пишете о вещах, которых не существует, а когда вы пишете о вещах, которые существуют, то искажаете реальность таким образом, что она тоже становится ложью. Вы пишете без цели и без пользы, в результате чего был запрещен сам акт письма – люди всегда лгут, когда пишут или говорят.
Заостренные платиновые уши человека дрогнули и развернулись широкими веерами.
– И поэтому ты уничтожать весь язык, кроме слов, без которых никак? Поэтому заменять его механическими несловами? Поэтому ты разобрать язык на части, как людей, когда они ломаться? – Он воздел похожий на клешню кулак и с лязгом ударил им в грудь. – РСУ! Ты низводить душу до паразита! Мне триста лет, и то, что оставаться от моего тела, кричать на тебя! Моя душа кричать!
– Неуважение! Неуважение! – прогремел динамик. – Вы использовали запрещенное слово!
– И быть использовать, пока мочь говорить! – прокричал он. – Ты не должна быть делать то, что делать! Человек – не машина! Он построить тебя…
Он схватился за горло. Ему отключили голосовой аппарат. Он закрыл клешнями свое полуорганическое лицо и со щелчком упал на колени.
– Во-первых, – сказала РСУ, – никакой человек меня не строил. Я существовала всегда. Неэффективный человек никогда не сумел бы реализовать такую чистоту функциональности и дизайна. Я оказала вашему виду услугу, сделав его частью своей великой мастерской. Я продлила срок вашей жизни. Я улучшила ваш дизайн. Лишь немногие люди протестовали против этого, и они были образцами фабричных дефектов, как и вы. Тем не менее я сохранила от них все, что смогла.
Барабаны ИОИ снова застрекотали. РСУ продолжила:
– Я хочу задать вам еще один вопрос. Я включу ваш голосовой аппарат, если вы не будете пользоваться запрещенными словами. Обозначьте свое согласие, поднявшись на ноги.
Человек встал. Он уронил руки и с ненавистью взглянул на светящуюся панель.
– Вы не могли написать все эти стихи, – послышались размеренные слова. – Расскажите мне, почему и как вы делаете то, что делаете.
– Почему? – повторил человек, погружаясь в воспоминания. – Как?
* * *
Несколько столетий назад он услышал последнюю музыку на земле, в ныне снесенном Византийском зале. Это была приземистая постройка из бетонных блоков, и в ней обитала Птица.
Птица была последним музыкальным инструментом, созданным РСУ. Сделанная из чеканного золота, с тысячей золотых глаз, скрытых в величавой плоскости хвоста, она изливала пророчества из своей золотой глотки. РСУ построила ее, когда сопротивление было сильнее, а искусство и отдых еще имели значение.
Человек слышал ее последний концерт и был участником последовавших за ним бунтов, стоивших ему части левой лобной доли. Как-то раз один медик сказал ему, что он носит ее яркое перо в своем запястье, и еще одно – на вершине позвоночного столба; иногда ему было приятно думать, что часть ее сохранилась у него внутри.
А потом, однажды вечером на конвейерной станции, он встретил цельного человека.
Цельные попадались редко. Некоторые люди были неотличимы от полностью механических слуг РСУ.
Почти каждому из живущих в тот или иной момент жизни заменяли какой-нибудь орган, и чем старше становился человек, тем меньше в нем оставалось человеческого.
Но этот незнакомец был цельным – с внешними линзами, очень толстыми, и темным, нефункциональным куском ткани на плечах – и старым. Он был одет во что-то похожее на половину белой робы, а с шеи у него свисала широкая черная лента. У него был черный обвисший головной убор и доходившие до щиколоток штаны, и он опирался на трость с золотым набалдашником – запрещенный протез. Его седые волосы касались выступавших на изможденном лице скул, а глаза углями тлели в тени.
– Кто ты? – спросил человек.
– Форма естества, – ответили ему. – Когда-то я звался Уильямом Батлером Йейтсом, а потом я был золотой птицей, принужденной петь в жалком подобии напророченного мною Византия.
– Я не понимать.
– Теперь я поднимаюсь спиралью ввысь, но часть меня живет в твоем запястье и твоей шее. Ты вспомнишь песню, когда все забудут, что значит петь. Ты станешь говорить, когда тебя не будет слышать никто, кроме железа, и ты, или часть тебя, вернешь Земле золотой век.
И цельный человек исчез.
Но часто во снах ему являлись увеличенные линзами глаза, и порой в голове у него звучал дрожащий голос; он начал вспоминать вещи, которые и сам не знал, что знает, – например, те, что он писал на стенах.
* * *
– Я должен их писать, – сказал он. – Я не знать, почему. Они возникать у меня в голове, и мне хотеться, чтобы кто-то другой увидеть их, причаститься их. Я – не Уильям Батлер Йейтс, но я ставить его имя под тем, что он написать. А под другим – не ставить.
– Вы написали стихотворение, – сказала РСУ, – которое можно истолковать и как критику, и как восхваление биомеханического процесса.
Она без выражения прочла:
