подумал он. Здесь нечего стыдиться, хорошо иметь пролетарские корни.
Он вернулся к машине.
* * *
Сумеречная серость перешла в темноту. Пики и гребни далеких гор как будто приблизились, нависли над дорогой, точно узловатые старики, склонившиеся над костерком его фар. Ясноликая луна на мгновение отдернула занавесь облаков, взглянула на землю и вновь спряталась.
Извилистая дорога пошла в гору, и Бабаков чуть отпустил педаль газа.
Он поднимался медленно, трансмиссия стонала и жаловалась.
Впереди задвигалась, отделяясь от гор, темная масса. Бабаков подъехал ближе, и ее огоньки стали отличимы от звезд; наконец они превратились в окна.
Это было массивное строение с зазубринами парапетов и башен, раскинувшееся на темном каменном острове.
Бабаков сбавил ход; дорога неожиданно раздвоилась, и левая часть ее очевидно устремилась к замку.
Развернув древнюю машину, он поехал в ту сторону.
Эта дорога не предназначалась для автомобилей. Машина ползла по ней, подскакивая на ухабах и рытвинах.
Наконец дорога уперлась в чугунные ворота, стоявшие приоткрытыми.
Бабаков осторожно, чтобы не поцарапать крыло, проехал между створками и оказался в темном дворе.
Когда он остановил машину, появился свет. Через двор к нему направлялось колышущееся пламя факела.
Когда человек подошел ближе, Бабаков разглядел его лицо.
«Боже! Урод, коротышка и калека!» – подумал он. Словно персонаж историй, которые Бабаков слышал в детстве, – их рассказывали у огня столь же уродливые старухи.
– Добрый вечер, – обратился он к этому ходячему кошмару. – Я – Бабаков, представитель Партии народа. Я направляюсь в Спленобу, но хотел бы здесь заночевать.
Гном поклонился, и отсветы зажатого в его правой руке факела сотворили жуткие вещи с его лбом и бородой.
– Идите за мной, – бросил он, – я отведу вас к барону.
Бабаков поджал губы и пошел следом.
– Товарищ, – сказал он, – нет больше никаких баронов, никаких графов или герцогов. Мы свободные люди, и все равны.
Гном хохотнул.
– Барону равных нет, – сказал он, проходя в огромные двери.
Бабаков не стал отвечать. Унижать хозяина не стоило, да и кому какое дело до мнений слабоумного карлика? В молодости Бабаков заспорил бы с кем угодно и где угодно, но сейчас он просит приюта, а если Клементович эксцентрик – что ж, то же самое можно сказать и о многих членах Партии.
Он вошел и на мгновение остановился, оглядывая увешанный драпировками зал. И вновь им невольно овладело ощущение из детства. «В таких местах живут великие люди, – говорил его дядя. – Они не для таких, как мы».
И сейчас Бабаков чувствовал именно это. Ему было здесь не место. Замок был слишком хорош, слишком величествен, даже в тени и разрухе. Но Бабаков подумал о революции, о крови аристократов-эксплуататоров, текущей в канавах, и зажег сигарету Sobranie. Он вымучил улыбку, но убрал обгоревшую спичку в карман.
Они прошли по извилистым коридорам в каменные глубины здания; а потом остановились.
– Барон Клементович здесь, – сказал гном, и Бабаков взглянул на массивную дубовую дверь.
Он выдохнул дым и постучался.
* * *
Вскоре дверь отворилась.
Барон оказался высоким, под два метра ростом; в сравнении с ним приземистый Бабаков выглядел карликом. Свет за его спиной был тусклым, и разглядеть лицо барона было трудно. Осознав это, Бабаков резко обернулся. Слуга исчез.
– Добрый вечер, господин Клементович, – сказал он. – Моя фамилия Бабаков. Я еду в Спленобу и хотел бы провести здесь ночь.
– Разумеется, господин Бабаков. – Барон поклонился. – Буду рад принять вас как гостя. Проходите.
Он отошел в сторону, придерживая дверь.
Бабаков вошел в комнату.
– Присаживайтесь.
Он устроился в большом кресле и оглядел комнату. Стены были уставлены книгами. С какого-то предмета на противоположной стене – то ли с картины, то ли с зеркала – свисала черная ткань. Окно было только одно, и маленькое.
Барон сел в кресло напротив Бабакова. Он взял лежавшую на изысканной пепельнице сигарету и затянулся ею, глядя на поднимающийся дым. Свет от двух масляных ламп – на письменном столе и на обеденном – озарил его лицо.
«Он молод, – подумал Бабаков, – и у него те самые распутные, слабые черты лица, которые мы рисуем в памфлетах. Но он может оказаться и силен – эти линии вокруг глаз, эти высокие скулы… Он интеллектуал… И какие у него острые зубы!»
– Так, значит, вы направляетесь в Спленобу?
– Да, у меня там завтра назначена встреча, а ваш замок – единственное жилище между городом и деревней.
Клементович засмеялся.
– Деревня! Да! У нее нет названия. Такое унылое, провинциальное местечко – почти доисторическое! Меня там ненавидят.
Бабаков как раз гадал, как ему подвести разговор к этой теме, как удовлетворить свое любопытство.
– Я заметил, – сказал он. – Крестьяне убеждали меня не останавливаться здесь.
Барон стряхнул пепел, и тот упал на его темный халат.
– Да, – произнес он, – они все считают меня вампиром.
Бабаков фыркнул.
– Мелкобуржуазный романтизм!
– Я говорил им ровно то же самое. Но всякий раз, когда у кого-то обнаруживается малокровие, они смотрят на замок. – Барон улыбнулся. – А у меня и впрямь на колокольне живут летучие мыши, но самые обыкновенные.
Бабаков рассмеялся. А он неплохой малый!
– Я держу наверху гостевую спальню для тех, кто проезжает мимо. Там все готово, и я уверен, что вы будете ею довольны.
Бабаков кивнул.
– Не сомневаюсь.
– Не хотите бренди? Или немножко вина? – предложил Клементович.
– Спасибо. Да, выпивка будет очень кстати.
* * *
Барон поднялся. Он подошел к полке, где помимо книг хранились многочисленные бутылки, стаканы, коктейльные палочки, штопоры и мензурки.
– Как насчет «Хайна»?
– Замечательно.
Клементович снова улыбнулся и налил Бабакову в большой бокал коньяка из бутылки с оленем на этикетке.
– А вы не будете?
– О, нет. Сегодня вечером я выпил уже достаточно, к тому же я не могу пить, когда курю.
Бабаков принял бокал и потушил сигарету. Он уже замечал, что дворяне никогда не курят за выпивкой.
– Спасибо.
Он понюхал коньяк, как делали аристократы, которым он прислуживал за столом в детстве.
Поздние яблоки и прохладный вечер на склоне холма. Бабаков покатал коньяк во рту и улыбнулся.
– Превосходно.
– Благодарю. Если бы я знал, что вы приедете, то послал бы в погреб за чем-нибудь получше.
– Мне достаточно и этого.
Бабаков взглянул на полки.
– Я вижу, вы читали Энгельса и Ленина. Это хорошо.
– Да, – ответил Клементович, – а также Пруста, Кафку и Фолкнера.
– Гм. Попахивает декадентством.
– Это правда, – сказал барон, – но с такими вещами нужно быть знакомым.
– Что ж, может, и так.
Клементович вежливо зевнул.
– И с коньяком, кстати говоря, тоже.
Бабаков усмехнулся.
– Да, но жизнь коротка.
– Чистая правда! И как же давно я не общался с людьми… Как я понимаю,
