руку к своим губам.
– Я люблю тебя.
Ее глаза расширились, а губы приоткрылись от испуга.
– …а твои зубы прекрасны.
Он обнял ее.
– О, перестань!..
Он решительно поцеловал ее.
– Не надо. Если ты не серьезно…
– Я серьезен, – сказал он. – Я серьезен.
– Ты чудесный, – вздохнула она, – и твои картины тоже. Я всегда чувствовала… Но…
Он вновь поцеловал ее, а потом привлек к себе.
– Миньон.
– …
* * *
Питер Холси стоял на балконе, устремляя взгляд поверх ландшафтного сада с его неоклассическими тропинками, пейзажностью, красотой в духе восемнадцатого века, в сторону перил, утесов и длинного, крутого спуска к Заливу.
– Самое то, – сказал он и вернулся в свой номер.
– Самое то, – повторил я.
Я висел на боковой стене. Он остановился передо мной.
– Чему ухмыляешься, старый ублюдок?
– Ничему.
Справа из спальни вышла Бланш, приглаживая свой пышный нимб закатно-розового цвета.
– Ты что-то сказал, милый?
– Да. Но не тебе.
Она подняла взгляд, ткнула в мою сторону большим пальцем.
– Ему?
– Да. Он – единственная моя приличная работа, и мы хорошо уживаемся.
Она содрогнулась.
– Он даже немного на тебя похож – только злее.
Он обернулся.
– Тебе правда так кажется?
– Ага. Особенно глаза.
– Убирайся отсюда, – велел он.
– Что случилось?
– Ничего. – Он взял себя в руки. – Но скоро вернется моя жена.
– Ну ладно, папочка. Когда мы снова увидимся?
– Я тебе позвоню.
– Хорошо.
Шелест черных юбок – и она исчезла.
Питер не стал провожать ее до двери. Только не такую, как она. Он еще немного поизучал меня, а потом пересек комнату и вгляделся в зеркало.
– Хм-м, – заключил он. – А ведь сходство и правда есть – шутка подсознания, должно быть.
– Конечно, – поддакнул я.
Питер вернулся на балкон, засунув руки в карманы шелкового халата.
Он вновь смотрел на океан.
– Mater Oceana, – воззвал он. – Я счастлив и несчастен. Забери… Забери мое несчастье.
– В чем же оно заключается?
Он мне не ответил, но я знал.
Снаружи послышались шаги Миньон. Дверь распахнулась. Я знал.
Он вернулся в комнату, посмотрел на нее.
– Боже, как ты свежа. Зачем тебе все эти салоны красоты?
– Чтобы оставаться такой для тебя, дорогой. Я не хотела бы, чтобы ты потерял ко мне интерес через пару месяцев.
– Это маловероятно.
Он обнял ее.
«Ненавижу тебя, богатенькая ты сука! Ты думаешь, что можешь теперь распоряжаться моей жизнью, потому что оплачиваешь счета. А ведь ты эти деньги даже не заработала. Это сделал твой папашка… Ну давай, спроси, работал ли я сегодня».
Она неохотно отстранилась.
– Ты рисовал сегодня что-нибудь, милый?
«Нет, я кувыркался в кровати с блондиночкой».
– Нет, у меня была мигрень.
– Ох, какая жалость. А теперь она прошла?
– Нет, так и осталась. – «Это ты!»
– Что насчет сегодняшнего вечера?
– А что насчет сегодняшнего вечера?
– Как там назывался тот французский ресторан, мимо которого мы вчера проходили?
– «Ле Буа».
– Я подумала, что тебе, возможно, захочется его опробовать. Во всех остальных мы уже ужинали.
– Нет, не сегодня.
– Тогда где?
– Может, здесь?
У нее сделалось встревоженное лицо.
– Тогда мне придется позвонить вниз.
«Готов поспорить, ты даже готовить не умеешь. У меня не было даже шанса это выяснить!»
– Хорошо.
– Ты уверен, что не хочешь прогуляться?
– Да, уверен.
Ее лицо просветлело.
– Они поставят столик в саду и привезут еду на тележках – для особых гостей.
– Зачем такие сложности?
– Мама рассказывала, что они с папой так ужинали, когда проводили здесь медовый месяц. Я давно хотела это предложить.
– Почему бы и нет? – пожал плечами он.
* * *
Миньон посмотрела на часы. Подняла руку, поколебалась и постучала в дверь спальни.
– Ты что, еще не оделся?
– Уже почти.
«Почему бы тебе не сдохнуть и не оставить меня в покое? Может быть, тогда я снова смогу рисовать. Ты не способна по-настоящему оценить мое искусство – какое угодно искусство! Или хоть что-нибудь еще… Эстетка липовая! Ради чего тебе приходилось трудиться? Сдохни! Чтобы я смог получить наследство… и перестань меня донимать!»
– Почему бы и не сегодня? – спросил я.
– Может быть… – задумался он.
– Вы счастливая пара – молодожены. Подозрений не будет. Задержи ее там допоздна. Накачай галлонами шампанского. Потанцуй с ней. Когда официанты уйдут, когда свет фонарей померкнет, когда останетесь только вы, музыка, шампанское и темнота – когда она станет слишком много смеяться, когда начнет спотыкаться в танце… – И я закончил: – Тогда придет время перил.
В дверь снова постучали.
– Готов?
Питер Холси поправил галстук.
– Иду, дорогая.
* * *
«Боже! Сколько же она способна выпить? Этак я первый под столом окажусь!»
– Еще шампанского, дорогая?
– Только капельку.
Он наполнил бокал до краев.
– В бутылке немного осталось. Почему бы ее не прикончить.
– Ты почти не пил, – упрекнула она.
– Меня на таком не растили.
Горели только свечи. Шпалеры и островки цвета укутались непроницаемыми плащами. За пределами дрожащего нимба царила глубокая, чернильная темнота. Из скрытого динамика лились кружащие, вихрящиеся вальсы Штрауса – но степенно, приглушенно, sotto voce и не приближаясь к столу. Ароматы невидимых цветов умирали, расплетаясь, в холодильнике ночи.
Он посмотрел на нее.
– Ты не замерзла?
– Нет! Давай проведем здесь всю ночь. Это чудесно!
Он прищурился на часы. Время было позднее.
«Нужно выпить, успокоить нервы».
Он залпом проглотил кислый огонь. Точно снежинки, взмывающие в желтое небо, его холодные драгоценности ударили в голову Питера.
– Время пришло.
Он склонился вперед и задул свечи.
– Зачем ты это сделал?
– Чтобы побыть с тобой наедине в темноте.
Она хихикнула.
Он отыскал ее и обнял.
– Поцелуй ее… вот так.
Он поднял ее на ноги, с трудом расцепил ее руки. Но в конце концов подвел, приобняв за талию, к белым перилам.
– Как прекрасен океан, когда нет луны, – хрипло проговорила она. – Кажется, Ван Гог как-то раз написал ночной вид Сены…
Он ударил ее под колени левой рукой. Она повалилась вперед, и он попытался ее поймать. Она ударилась головой о каменную плиту. Он выругался.
– Не важно. Все равно она будет вся в ссадинах, когда ее найдут.
Она тихо застонала, когда он поднял ее теплую неподвижность.
Он наклонился вперед, с силой толкнул ее и спихнул за перила.
Он услышал только первый удар ее тела о камни, все прочие звуки падения скрыл «Голубой Дунай».
– Спокойной ночи, Миньон.
– Спокойной ночи, Миньон.
* * *
– Это было ужасно, – сказал он полицейскому. – Я знаю, я пьян и плохо ворочаю языком… поэтому я и не сумел ее спасти. Нам было так весело, мы танцевали и все такое. Ей захотелось взглянуть на океан, потом я
