Партия народа теперь правит половиной мира.
– Да, – ответил Бабаков, – а скоро и вторая половина обретет свободу, когда рабочие сбросят оковы и разгромят своих угнетателей.
Он допил коньяк.
* * *
Клементович встал и принес бутылку. Он наполнил бокал до середины.
– Да, полагаю, это так. Но неужели вы и правда считаете, что необходимо уничтожить их религию, их суеверия?..
– Опиум! – отозвался Бабаков. – Наркотики, приглушающие боль рабства!
– А разве некоторая степень рабства не делает жизнь выносимой для людей?
– Человек должен быть свободен! – воскликнул Бабаков и понял, что голос его прозвучал слишком громко для такой утонченной атмосферы. И все же человек должен знать, на чем стоит. Он не был подхалимом, лизоблюдом для аристократов, еще уцелевших в глухих уголках страны. Откровенно говоря, ему стоило написать доклад, как только он вернется в Титоград.
– Быть может, вы и правы, – сказал барон. – И все люди будут похожи на вас, когда освободятся?
– Да.
Бабаков залпом выпил коньяк.
Тогда Клементович снова зевнул, и Бабаков неожиданно понял, что это может быть намеком.
– Быть может, вы проводите меня в мою комнату…
– Разумеется.
Барон встал, подошел к двери и снова открыл ее.
Бабаков вышел из комнаты. Он последовал за Клементовичем по длинному коридору.
Они поднялись по высокой лестнице, и барон открыл дверь, к которой она привела.
– Мой человек нашел чемодан на переднем сиденье вашего автомобиля, – сказал он, – и поставил его у комода. В комнате должно найтись все, в чем вы нуждаетесь, – а если нет, вызовите слугу, дернув за этот шнур. – Барон указал на фиолетовый шнур, висевший рядом с древним комодом.
– Благодарю вас, и спокойной вам ночи.
– Спокойной ночи.
Бабаков вошел в спальню. На комоде мерцала лампа, на полу стоял его чемодан.
За его спиной закрылась дверь.
Он подошел к кровати. Одеяло было откинуто.
Бабаков открыл чемодан, достал свою пижаму, свои таблетки.
Раздеваясь, он подумал: «А как Клементович узнал, что чемодан уже здесь?»
* * *
Сон пришел почти мгновенно.
«Коньяк, – подумал Бабаков, засыпая. – Нужно будет купить “Хайна”, когда вернусь в цивилизованный мир…»
Он не знал, сколько времени проспал, прежде чем пламя ночного кошмара выжгло туман сна.
Неожиданно у него возникло ощущение, что он не один. Почему-то он дрожал, отчаянно пытаясь пошевелиться.
«Приступ!» – подумал Бабаков. Но в груди не болело. Мышцы не подчинялись ему, но тряслись сами по себе, и он чувствовал, как кривится его лицо.
Ему показалось, что от стены отделилась тень и, струясь, приближается к нему.
«Это бред! – сказал себе Бабаков. – Тени не ходят! Только глупцы и декаденты пугают себя такой чепухой!»
Смех барона, подобный звуку трубы темного Судного дня, гремел вокруг него.
А потом были деготь и атлас, и внутренности чулана и каминной трубы… В горло впилась боль, по телу прокатилось убаюкивающее пламя.
– Товарищ! – воскликнул он. – Товарищ Маркс! Господи!.. Не на…
* * *
Его разбудило предрассветное щебетание птицы, чья смешливая песнь просочилась сквозь побитые молью шторы.
Бабаков тихо застонал.
Нет!.. Два бокала коньяка не могут сотворить такое с человеком!
Бабаков понял, что отчаянно болен. Он ждал слишком долго. Но его долг!.. Его долг перед Партией… перед Народом…
Бабаков скатился с постели и упал на колени рядом с ней.
Он подполз к комоду. Слабыми руками нащупал лекарство.
Трясясь, открутил крышку пузырька.
«Лучше принять сразу три!»
Бабаков проглотил таблетки, перекатился на спину.
«…Это пройдет, это пройдет. Еще минута – и я вызову слугу».
Он снова пополз, направляясь к шнуру. Тяжело навалился на него, а потом снова упал на пол.
«Как долго! – поразился он вечность спустя. – Как долго?»
Наконец он поднялся и, спотыкаясь, подошел к двери. Надолго привалился к ней.
Потом открыл ее и подошел к лестнице. Покачиваясь, посмотрел вниз. И лишь тогда заметил на пижаме высохшую кровь.
Бабаков ощупал горло. Оно было онемевшим, как при анестезии, и его легонько покалывало, как после большой дозы новокаина.
Опираясь на массивные перила, Бабаков начал спускаться, по одной ступеньке за раз.
«Нет! – думал он. – Мы уничтожили вас вместе с Пасхой и Рождеством, вместе с крепостничеством и ведьмовством. Мы убили вас вместе с жирной свиноглазой буржуазией и тощими извращенными аристократишками. Мы вогнали кол в ваше нечестивое сердце, когда раскрасили стены их мозгами, – вы мертвы! Да вы никогда и не жили – только в россказнях старух, только в наивном воображении детишек! Вас не существует!»
Бабаков, шатаясь, прошел по коридору, подавляя стремление желудка вывернуться наизнанку. Достигнув двери в библиотеку, он царапался и скребся в нее, пока она не распахнулась внутрь.
Тогда Бабаков снова упал и остался лежать на полу, задыхаясь.
* * *
Клементович разглядывал его сквозь сложенные башенным шпилем пальцы, но не вставал из-за стола.
– Я болен! – прохрипел Бабаков. – Пожалуйста! Меня нужно отвезти в Спленобу на переливание крови. Я не сделал его в срок!
– Не удивительно, – ответил барон. – Вы очень больны. Я, разумеется, умираю. И поэтому, боюсь, ничем не могу вам помочь.
Бабаков воззрился на него налитыми кровью глазами.
– …Умираете? Что с вами?
– Скажите мне, что с вами, – отозвался Клементович, – и, возможно, я сумею ответить на ваш вопрос.
– У меня лейкемия, – ответил Бабаков, подползая к креслу. – Мне нужно очередное переливание… срочно!
– Лейкемия – это болезнь крови?
– Да, рак крови.
Клементович встал, наполнил бокал.
– Выпейте коньяка.
– Не знаю, стоит ли.
– Давайте. Это будет ваш последний бокал.
Бабаков проглотил карамельное пламя, и его желудок ожил.
– У вас скверная кровь, Бабаков, – проговорил барон. – Скверная! Она нечиста, и она отравила меня.
Он снова сел, уставившись куда-то вдаль.
– В каком-то смысле это к лучшему, – сказал он после долгого молчания. – Если все люди, обретая свободу, становятся подобными вам, значит, мое время миновало. Когда человек теряет вкус человека, когда моя единственная добыча становится хуже лесных тварей, – продолжил он, – это значит, мое время тоже пришло.
Бабаков пытался не потерять сознание. Он совершил ошибку, согласившись выпить.
– Мне жаль мир людей, – продолжал Клементович. – Я не принадлежу ему, но я жил в нем. Вскоре над этим миром взойдет солнце, и я буду сидеть здесь, чтобы поприветствовать его. Это будет первый рассвет, который я увижу за многие века, – и последний. Но если это солнце будет освещать только людей вашей крови – значит, им лучше вымереть прямо сейчас, – провозгласил он. – Я надеюсь, что ваши Энгельсы и ваши Ленины никогда не заменят религию, которую я ненавижу, и суеверия, которые меня кормили. У вас, Бабаковых, на руках больше крови, чем я когда-либо выпил. Истребляя богов света, вы истребляете также и Народ
