вернулся к столику долить вина. Я услышал крик, и…
Он закрыл лицо руками, изобразил всхлип.
– …ее уже не было!
Он сотрясся.
– …а ведь нам было так хорошо!
– Успокойтесь, мистер Холси. – Полицейский положил руку ему на плечо. – Портье говорит, что у него есть успокоительное. Примите его и ложитесь спать. Это лучшее, что вы можете сейчас сделать, честно. Ваши показания будут стоить немного, хоть я и понимаю, что случилось. Я напишу отчет утром. Береговая охрана вывела на воду катер, – продолжил он. – Завтра вам придется посетить морг. Но сейчас просто поспите.
– Нам было так хорошо, – повторил Питер Холси, на нетвердых ногах подходя к лифту.
Внутри он зажег сигарету.
* * *
Он отпер дверь и включил свет.
Номер преобразился.
Его разбили на маленькие альковы с помощью поспешно возведенных перегородок. Из прежней мебели остались лишь несколько стульев и маленький столик.
На столике стояла афиша.
Рядом с ней лежала кожаная записная книжка. Он открыл ее, уронив сигарету на пол. И прочел…
Он прочел имена критиков, кураторов галерей, музейных оценщиков, коллекционеров, лидеров мнений.
Это был список приглашенных.
От ковра, извиваясь, поднималась струйка дыма. Он машинально затоптал сигарету. Он читал афишу.
«Выставка Питера Холси, – говорилось на ней. – Организована миссис Питер Холси, в честь Двух Самых Счастливых Месяцев в Ее Жизни. С 1:00 до 14:00. Пятница, суббота, воскресенье».
* * *
Он переходил от ниши к нише, и его глаза наделяли новыми красками все работы, когда-либо вышедшие из-под его рук.
Его акварели. Его эксперимент в области кубизма. Его портреты.
Она отыскала их все, купила или одолжила их все.
«Портрет Миньон».
Он смотрел на ее улыбку, и ее волосы, черные, как кресло; на ее зеленый твидовый костюм; на серебряную брошь, которая могла бы быть алмазной.
– … – сказала она.
Ничего.
Она была мертва.
А напротив нее, созерцая ее улыбку, с кроваво-красной бородой и хлебом в руке, посреди благолепных лиц святош, с нимбом, точно так же отлитым из серебра, улыбался в ответ я.
– Поздравляю. Чек скоро прибудет.
«Где мой шпатель?»
– Да перестань! Нечего корчить из себя Дориана Грея, ладно?
«Где хоть что-нибудь острое?»
– К чему это? Ты сам написал меня таким, каков я есть. Ты мог с той же легкостью пустить этот пигмент на кого-то еще… На него, например, или вот на него… Но твоим вдохновением был я. Я! Мы черпали жизнь друг из друга, из твоего отчаяния. Разве мы – не шедевр?
– Нет! – воскликнул он, вновь закрыв лицо руками. – Нет!
– Прими таблетки и ложись спать.
– Нет!
– Да.
– Она хотела для меня величия. Она пыталась купить его для меня. Но она хотела для меня величия…
– Конечно. Она любила тебя.
– Я не знал. Я убил ее…
– Разве так поступают не все?.. Это снова Уайльд, если ты не в курсе.
– Заткнись! Перестань на меня пялиться!
– Не могу. Я – это ты.
– Я тебя уничтожу.
– Это будет непросто.
– Ты уничтожил меня!
– Ха! А кто ее столкнул?
– Убирайся отсюда! Пожалуйста!
– И пропустить мою выставку?
– Пожалуйста.
– Спокойной ночи, Питер Холси.
Я следил за ним, тенью среди теней. Он не спотыкался. Он двигался, точно машина, точно лунатик. Уверенно. Решительно. Без колебаний.
* * *
Миновало десять часов, и взошло солнце. Уже скоро я услышу в коридоре их шаги. Интеллектуалов, выдающихся людей: Беренсонов, Дювинов…
Они остановятся у двери. Они постучат, вежливо.
А чуть погодя попробуют открыть дверь.
Она отворится, и они войдут.
Собственно говоря, они уже приближаются.
Их взору предстанут глаза, бесслезные окна пропитанной грехом души…
Они остановились снаружи.
Они увидят морщинки вины, стыда, ужаса и раскаяния – точно стрелы, летящие к мишеням глаз…
Стук в дверь.
…И все же они глядят на свет – неколебимые! Они не опустятся!
Ручка поворачивается.
– Входите, милорды, входите! Вас ждет великое искусство!.. Узрите своими глазами истерзанную душу – с нимбом, отлитым из страховых исков, из гордыни – узрите преданного предателя!
– Входите! Взгляните на мой шедевр, господа мои, вот он, висит у стены.
И наши зубы, навечно застывшие в полуоскале.
Примечания
Этот рассказ отсылает к поэме Оскара Уайльда «Баллада Редингской тюрьмы» – «Любимых убивают все» – и его же единственному роману, истории фаустовской сделки «Портрет Дориана Грея». Роман повествует о прекрасном юноше по имени Дориан Грей, позировавшем для портрета художнику Бэзилу Холлуорду. Поняв, что со временем его красота угаснет, Дориан желает, чтобы вместо него старился его портрет, и это желание сбывается. Его жизнь тонет в разврате, и вместе с признаками старения на портрете отражаются приметы каждого греха.
Люцифер входил в число архангелов, пока его не изгнали из Рая за гордыню и неподчинение. Слова «и предаст Его снова» означают, что на портрете изображен Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, предавший Иисуса Христа. Mater Oceana означает «мать-океан». Sotto voce означает «говорить шепотом или приглушенным голосом». Винсент Ван Гог написал свыше двухсот пейзажей с изображением реки Сены, и некоторые из них были ночными. В начале двадцатого века Бернард Беренсон был широко известным историком искусства, специализировавшимся на «старых мастерах», а Джозеф Дювин, 1-й барон Дювин, – влиятельным торговцем произведениями искусства.
Примечание переводчика
Оригинальное название рассказа – Final Dining – сочетает в себе два смысла. В дословном переводе оно означает «Последний ужин» и напрямую отсылает к описанным в рассказе событиям. Однако «final dining» – это еще и синоним словосочетания «The Last Supper», «Тайная вечеря».
Кисть Борджиа
Amazing Stories, март 1963 г.
Меняла навестил город в день смерти кузнеца. Мальчик в тот день гулял в холмах над Браунау, изучая влажную листву и отступающие тучи, и не знал об этом визите до самого вечера.
Когда Фриц, его лучший друг, рассказал ему, мальчик взглянул на свою иссохшую правую руку, и огромные слезы застелили ему глаза.
– Я упустил его! Теперь я никогда не стану мужчиной!
– Чепуха! – засмеялся Фриц. – Это ведь просто сказка. Не можешь же ты и правда в нее верить!
– Сегодня шел дождь – а у кузнеца были сильные мускулы. Я упустил его!
Фриц отвернулся, чтобы не видеть лица друга.
– Его похоронили раньше, чем он остыл. Тело никому не показали… но ведь не может быть, чтобы эта сказка была правдой…
– А его вдова не бегала в банк?
– Да, у нее были какие-то дела по поводу его наследства. Но…
– Куда он ушел?
Фриц указал на дорогу.
– Когда?
– Часов пять или шесть прошло.
Мальчик бросился домой за своими сбережениями.
* * *
Темный мешок менялы прикорнул, как
