я такой ненормальный?
Снаружи сумерки уже начинают опускаться на дорогу, но темно-фиолетовое небо все
еще сохраняет следы заката. Пыль тянется за машиной легким облаком, а впереди простирается
узкая дорога, ведущая в город. Двигатель урчит ровно и спокойно, но внутри меня все
наоборот. Кажется, что кто-то поджег спичку и рассыпал порох, ожидая, когда все заискрится.
Я никогда не думал, что чьи-то пальцы могут делать такие вещи с моей нервной системой.
— Пересаженная кожа на спине в некоторых местах очень тонкая. Иногда она
лопается при сильном натяжении или очень резком движении, — говорю я, стараясь звучать
беззаботно. Сейчас, когда эти чудо-пальцы расслабили меня, признаться в этом намного проще.
Лола не кривится и не выглядит испуганной. Нет, она просто продолжает держать
руку у меня на затылке, словно забыла ее там. И, честно говоря, я очень надеюсь, что не
вспомнит.
Несколько секунд мы едем молча.
— Если ты думаешь, что это должно вызывать отвращение, то ты идиот, — тихо
говорит Лола.
Я пропускаю глухой смешок и потираю рукой подбородок. Только Лола могла сказать
что-то такое, что звучит одновременно приятно и оскорбительно.
— Я думаю, что не каждый человек может смотреть на несовершенства другого и
любить их.
— Ну, я могу и буду, если ты позволишь, — это сказано легко, но так уверенно,
что я на мгновение сбавляю скорость, чтобы посмотреть на Лолу.
Она не выглядит озадаченной или задумчивой. От нее исходит тихая, спокойная и
расслабленная энергия, которая магическим образом успокаивает тревогу, возникающую каждый
раз, когда хоть кто-то смотрит на спину дольше трех секунд.
— И да, — добавляет она, усмехаясь. — После родов меня уже трудно чем-то
напугать.
Я хмыкаю.
— Справедливо.
Сзади тихо сопит Лео. Его мягкое и ровное дыхание создает тот самый звук,
которого не слышно, но который заставляет весь мир автоматически сбавлять громкость.
— Как скоро отремонтируют твой дом? — тихо спрашивает Лола.
— Уже выгоняешь меня со своей улицы, Эванс? — игриво спрашиваю я, протягивая
руку и сжимая ее коленку в том месте, где она боится щекотки.
Она хихикает и отбрасывает мою ладонь.
— Да, ты не самый лучший сосед. Только подумать: врываешься ко мне посреди ночи,
отбираешь моего ребенка и спишь на моем диване. Какая наглость!
— Просто возмутительно, — соглашаюсь я со всей серьезностью, а потом вздыхаю. —
Думаю, смогу приступить ко внутренним работам в доме через пару недель. Фундамент залили, но
дом еще не опускали.
— Ты хочешь делать полноценный ремонт?
Я пожимаю плечами, включая поворотник.
— Не знаю. Многое я бы оставил, потому что лестницу, например, папа переделывал
сам, своими руками. Мне бы не хотелось избавляться от нее. На кухне до сих пор сохранились
следы от ножа, — продолжаю я, чуть улыбаясь. — Папа всегда резал хлеб прямо на столешнице,
сколько бы мама ни ворчала.
Лола тихо усмехается.
— Это очень в его стиле. Я помню, как твой папа однажды сказал, что вещи созданы
для того, чтобы ими пользоваться.
Я киваю, смотря на дорогу.
— И я… — запинаюсь, подбирая слова. — Я не хочу все это стереть и вычистить до
идеального состояния. В каждой мелочи хранятся воспоминания. Даже в том, где именно стоит
диван, потому что мама утверждала, что только так «правильно».
Она не отвечает сразу, просто смотрит на меня, а потом аккуратно подталкивает:
— Но?
Я выдыхаю.
— Но я хочу, чтобы в нем появилось что-то новое. Мое. Может… не все менять. Но
несколько комнат — да. Пол точно. Мне бы хотелось переделать спальню и, может быть, сделать
библиотеку.
Лола оживляется и даже ерзает на своем месте.
— Неужели ты хочешь иметь библиотеку с книгами, в которых прежде всего, конечно,
важен сюжет?
— Я не могу хранить их под подушкой, Шарлотта, — мы сворачиваем на нашу улицу и
паркуемся у дома Лолы. — И ты не можешь сначала привить мне любовь к чтению, а потом
удивляться, что мне требуется библиотека.
Лола ничего не отвечает, но я ощущаю ее взгляд на себе все время, пока аккуратно
вытаскиваю Лео из автокресла. Он сразу же хватается своей маленькой теплой ручкой за ворот
моей футболки. Никогда бы не подумал, что прикосновение таких крошечных пальцев может
подкосить мои колени.
Это все какая-то магия фамилии Эванс. Только прикосновения этих двоих отправляют
меня в космос.
После того как я укладываю Лео в кроватку и выхожу в коридор на втором этаже,
вижу, что он весь заставлен книгами. Они стоят огромными башнями от пола до потолка.
— У меня закончилось место на очередном стеллаже, — объясняет Лола, когда
замечает, куда я смотрю.
— Значит, тебе тоже нужна библиотека.
— В моих мечтах, — вздыхает она, сбегая по лестнице. — В другой жизни у меня
была бы библиотека с одной из этих лестниц на колесиках и подоконник для чтения, где я
загадочно смотрела бы в окно.
Удивительно ли, что ее мечты совпадают с моими? Или я ищу знаки там, где их нет?
Я спускаюсь, и, когда выхожу на крыльцо дома, Лола обхватывает мое запястье,
заставляя остановиться.
Она прислоняется плечом и головой к дверному косяку. Ее волосы не идеально
уложены, несколько нежно-розовых прядей выбились из хвоста и мягко ложатся на шею. Она
выглядит сонной, но такой красивой и теплой от весеннего вечера, пахнувшего солнцем, что
захватывает дух.
— Спасибо, что вернул нас домой, — тихо говорит она.
Я тяжело сглатываю и не могу перестать смотреть на то, как указательный палец
Лолы размазывает блеск по ее пухлой нижней губе. Было бы так легко сократить это расстояние
и проглотить ее следующий вдох. Сплести наши языки, чтобы вырвать стон, о котором я мечтал
годами. Однако мне хочется сделать все правильно, хотя не думаю, что для поцелуев существует
какое-то особенное время.
Лола все еще держит мое запястье, поглаживая большим пальцем то место, где шрамы
исказили татуировку языков пламени. Символично, что огонь поглотил огонь.
Я делаю шаг, потому что не настолько силен, чтобы сопротивляться тягучему, почти
осязаемому притяжению между нами. Слишком много лет я держал дистанцию с Лолой, слишком
долго играл в выдержку. Я устал. До предела. До пустоты. У меня больше нет ни терпения, ни
желания отступать. Я просто хочу ее.
Моя рука скользит по тонкой шее, а большой палец поглаживает точку пульса возле
мочки уха. Ее сердце бьется со скоростью колибри. Веки, усыпанные легким мерцанием
нежно-розовых теней, трепещут, дыхание сбивается так, что губы медленно приоткрываются,
словно сами тянутся ко мне.
Что-то собственническое, дикое и почти животное ревет во мне при осознании, что
я — тот мужчина, который заставляет
