на дурака:
– Думал, вы мудрый человек. Закрываете меня со своим сыном. Не боитесь?
В их родстве я не сомневался. Я пробивал их сто раз. У них было нехилое состояние, заработанное на перепродаже ресурсов. Да они были даже похожи как две капли воды, только один в возрасте, а второму едва стукнуло двадцать. Поздний и любимый сын. Зачем им рисковать?
Петр Лиховский говорит:
– Это выгодная сделка, Александр. Я хочу еще долго жить, а мой сын уже выбирает для меня место на кладбище. Так что я решил согласиться на щедрое предложение. Если мне откроют столичные каналы сбыта, я озолочусь до небес.
– И в чем смысл? – Я пожимаю плечами.
– А в том, что ты сорвешься и растерзаешь наследника империи Лиховского на глазах у отца. И после этого больше никогда не сможешь поднять голову. Кое-кому очень нужно вернуть тебя в клетку, а я и не против помочь. Конечно, за стоящее вознаграждение.
Так и знал! И Алиса тоже из этой банды, да?
Я закрываю глаза, выдыхая.
Так, я запрещаю сейчас себе думать о ней. Лучше о том, как спокойно узнать, кто за всем стоит.
Я открываю глаза и смотрю на Петра:
– Однако, как видишь, я прекрасно собой владею и никого терзать не собираюсь.
– Да? Вот только мне сказали показать тебе, что у нас твоя истинная.
Алиса?!
Я дергаюсь вперед, и тут на плоском дисплее на стене появляется изображение привязанной цепями к стене Леси.
Глава 54
Да они сдурели!
Я не видел ее много лет, но узнаю моментально. Драгоценная дочь Никса, командира спецотряда лис. Якобы истинная Буры. Моя бывшая.
И как же клан рыжих смог допустить похищение?
Кто в столице посмел пойти против них? Вряд ли это медведи, кошачьи, Бродячие, стая Суворова или папин клан гибридов.
А что, если это лисы хотят, чтобы я никогда не поднял головы? Что, если это такая месть с их стороны?
Хотя столько лет прошло. Если уж и надо было мстить за Олесины слезы, то раньше.
Или же они узнали, что я встаю на ноги, и желают накрыть меня чугунным тазом, чтобы не вылезал? Боятся, что я наберу власть?
Так я наберу. Наберу и не оставлю от врага и мокрого места.
В любом случае я докопаюсь до сути.
Я смотрю на Петра Лиховского:
– Ты идиот?
Он даже теряется от такого обращения.
– Не понимаешь серьезности положения? – Он тычет пальцем в экран.
Дмитрий бросается на стеклянную стену, которая отделяет его от отца.
– Папа, ты что такое говоришь? Это все розыгрыш, да? Ты же не оставишь меня со зверем здесь? Ты же…
– Замолчи. Думаешь, я не знаю, что ты проворачивал за моей спиной? Сколько раз тебе говорил, что у меня повсюду есть уши, а руки длинные, как у органов.
Я смотрю на экран, ловя себя на мысли, что думаю о Лесе как о знакомой из далекого прошлого. Да, беспокоюсь за нее, но даже близко речи не идет о том, чтобы слететь с катушек.
Я точно знаю, что ее вот-вот спасут. Просто не может быть иначе. Ее отец – полярный лис, лучший следопыт. Он нашел тогда Лесю в Заполярье в реке под ледяной коркой, он найдет ее и здесь. Да и Буре, надеюсь, яйца не для того, чтобы на животе неудобно лежать было.
– Ты что такой спокойный? Это твоя истинная, которая ушла к другому. Привязана цепями к стене! Не понимаешь, что ли?
Я смотрю на Петра, поражаясь, как он дожил до своих лет с таким-то подходом.
– Это ты не понимаешь – ты уже труп. И даже без моего участия. – Я сажусь в кресло, в котором ранее сидел Петр, откидываюсь на спинку и смеряю Лиховских насмешливым взглядом.
Старший вообще не понимает, почему я не срываюсь в животную ипостась и не разрываю его сыночка-конкурента на части.
А мне даже смешно. Смешно и удивительно самому, что я ничего не чувствую в поле истинности.
Сопереживаю Лесе. Выясню обязательно что и как и, если ее родные уже не откручивают головы, откручу сам.
Но меня не штырит! Абсолютно холодный рассудок.
Я быстро продумываю, что буду делать в том или ином случае развития событий.
Дмитрий, прилипший к стеклу, замирает, уставившись на отца выпученными от ужаса глазами. Петр Лиховский, сбитый с толку моей реакцией, переводит взгляд с экрана на меня и обратно, пытаясь найти в моем лице хоть тень безумия, которого так жаждет.
Я наслаждаюсь этим моментом. Каждая секунда их замешательства – мой маленький триумф.
– Ты… ты притворяешься, – сипло говорит наконец Петр. – Внутри ты уже рвешься в клочья. Я знаю вашу природу, оборотень. Защита истинной пары – ваш главный инстинкт! Мне рассказывали.
Я медленно поднимаюсь с кресла, и оба Лиховских инстинктивно отшатываются. Мой рост, мои плечи, сама аура – все давит на них, но сейчас это не слепая ярость зверя, а холодная, сфокусированная мощь хищника, видящего слабость жертвы.
Даже руки марать жалко. Слабые люди решили, что могут играть со сверхом. У меня ощущение, что меня окружила банда пятилеток, размахивающих пластиковыми лопатками. Одно только меня сейчас сдерживает, чтобы не размазать их по стенам: я хочу услышать, кто настоящий массовик-затейник.
– Ваша первая ошибка, Петр, – говорю я тихо, подходя вплотную к стеклу, – в том, что вы поверили городским сплетням. Ваша вторая, и она же последняя, – вы решили, что можете играть в игры, правил которых не знаете.
Я оборачиваюсь к экрану, где в кадре по-прежнему видна прикованная Леся. Гнев есть. Да. Но не ослепляющий, а холодный, расчетливый. Гнев на тех, кто посмел тронуть того, кто когда-то что-то значил. Это гнев хозяина, чьи владения нарушили, а не вожака, потерявшего самку.
Я поднимаю руку на уровень груди, сжимаю кулак и быстрым ударом в стекло делаю в нем дыру, от которой расходится мелкая сеть трещин.
– Оно бронированное! – орет Петр, отходя. – Не может быть.
Я лишь немного пинаю стекло ногой, и оно осыпается надеждой Лиховского-старшего на спасение.
Он начинает суетиться, крутить головой. Делает шаг то в одну сторону, то в другую, но я выкидываю руку вперед и хватаю его за плечо так, что он пищит от боли.
– Поболтаем? – Я тащу его к дивану, игнорируя Дмитрия.
За отца тот, к слову, вступаться даже не собирается.
Я кидаю Петра в кресло и спрашиваю:
– Олеся в столице, верно?
Петр руками приподнимает себя над сиденьем кресла, словно не зная,
