ком шла речь.
– О, да. – хохотнула Элеттра, ухватив меня под руку. – По гороскопу водолей, по новостям не мелькает, двадцать семь лет, занимает должность помощника отца в компании. Занимаются кибербезопасностью, поют песни о том, что трясутся за данные населения.
– А на деле? – поинтересовалась я, завидев в толпе Энцо. Он терпеливо ждал нас возле машины.
Не для одной из нас не было секретом: мафия больше не топила конкурентов в море, обувая их в бетонные ботинки.
Теперь мафия сидела в огромных стеклянных офисах и правила балом из корпораций и была не против того, чтобы выступить с речью среди политиков, которых сама же и пропихивала к верхушкам.
– Прошел слушок, что семья Руджери увела у них контракт с правительством прямо из-под носа. – пожала плечами Элеттра, цокая каблуками по асфальту, что слишком скоро сменил шуршавший под носами песок, попавший на деревянные тропинки.
– Значит, дела у них идут не очень.
Все знали, что контракты с правительством измерялись в таких суммах, что нули можно было считать от рассвета и до заката следующего дня.
Я мало что понимала в финансах, да и не знала никого, кто разбирался бы в этом так, как Рената.
– Руджери вообще много кого заставили понервничать. – добавила Элеттра, садясь на заднее сидение машины. – Отец говорит, что они из Ватикана. Помимо старых денег и подковерных игр, там слишком агрессивная политика завоевания. И Руджери пожирают мелких конкурентов не давясь костями.
Кажется, Таддео появился не просто так…
В следующей главе — клуб, полиция и последствия. Напишите в комментариях: он вас настораживает или притягивает?
Глава 4
Клуб Ла Луна Роса находился в Порта Венеция. Оживленный квартал с множеством заведений на любой размер кошелька.
Сюда, словно мотыльки, ведомые светом, стекались дети элит, актёры и музыканты. Просто так попасть внутрь было невозможно, тем более, если фамилия ни разу не мелькала в бизнес-журналах.
Сам клуб занимал два этажа в роскошном здании с колоннами девятнадцатого века, цвета жженой карамели. На первом – заведение высшего класса с кожаными диванами и первоклассным алкоголем, а на втором, помимо более уединенных зон, расположились небольшие номера для тех, кто хотел красивого продолжения с танцовщицами, что за ночь уносили в своих трусах зарплату среднего офисного клерка за пару месяцев.
Энцо смерил меня недоверчивым взглядом через зеркало заднего вида, явно не одобряя выбор заведения.
– Мы за Умберто. – констатировала я, почему-то решив оправдаться.
Энцо было за тридцать. Я знала его жену Джулию и их троих детей, которых они успели наклепать за семь лет брака. Он был неплохим парнем: не задавал лишних вопросов, отлично водил машину, а его силе мог позавидовать любой штангист – Энцо мог унести двадцать пакетов после моего похода по магазинам за один раз!
И всё же несмотря на то, что изо дня в день мы находились вместе уже больше трех лет, он всё ещё служил интересам руки, которая оплачивала его счета и одевала его семью.
И я не могла его в этом винить.
Мой отец наверняка взбесится, когда узнает, где я была и куда вляпался Умберто, но я старалась не накручивать себя лишний раз ненужными переживаниями.
– Я должен пойти с вами, мисс Калабрезе. – холодно отозвался Энцо, отстегнув ремень безопасности. Спорить с ним я не стала.
Мне совершенно не хотелось посещать подобные заведения. Мысль о том, что бары и клубы были рассадником нежелательных заболеваний и незапланированных беременностей, не заела в моей голове как та, которую учтиво вдалбливала из года в год моя мать: это былогрязное место.
Правила игры были простыми: если ты родился мужчиной, то получал статус и власть, если женщиной, то ворох предрассудков и запретов.
В двадцать два года я ни разу не целовалась. Сначала боялась, что Бог, которому так рьяно молились моя мать и отец, узнает.
Хорошо, что, позднее страх небесной кары разрушил мой же отец – журналисты оказались куда изощреннее в своих пытках, делая громкие заголовки всякий раз ловя Сильвано Калабрезе на изменах своей жене.
И всё же, к горлу подступала тошнота от одной мысли о том, что я могла сесть на диван, где сотни мужчин до меня лапали стриптизершу в латексной юбке и заячьими ушами на голове.
И всё же, назвав наши фамилии огромному мужчине на входе, мы прошли в здание, переступив через мою брезгливость.
Лестница, укрытая дорогим красным ковром, вела нас вниз, туда, где слышалась музыка и пахло сладким кофейным ликером.
Элеттра вцепилась в моё предплечье, и я молилась на то, чтобы она не отпускала моей руки.
В полумраке отчетливо виднелись ступени, отсчитывая которые я слышала, как Энцо звонил моему отцу. Обратный отсчёт пошёл.
Тик-так. Отец убьет меня, если кто-то узнает о том, где я была. А если прознает кто-то ещё… Это может поставить вопрос о моём воспитании в обществе, а значит, урежет перспективы найти «хорошего» мужа в пару раз.
Тик-так. Я была готова принять любое наказание, как это было и раньше, но от чего-то меня совсем не волновали перспективы заблокированной карточки или домашнего ареста.
Тик-так. Если с Умберто что-то случится, то я не прощу себе того, что не смогла оказаться рядом, чтобы помочь.
Нас воспитывали в строгости, я не разделяла многих взглядов на разные жизненные аспекты, но одну-единственную мысль мне не навязали, и я выбрала её сама: семья – превыше всего.
Времена кровавой мести стали делами давно минувших дней, а их отголоски прослеживались в обществе до сих пор. И, положа руку на сердце, я с уверенностью могу сказать одно: если бы с моими близкими что-то случилось, то я бы сделала всё, чтобы добиться справедливости.
Когда мы оказались внизу я увидела свой самый страшный кошмар наяву.
Столики были заняты, преимущественно, молодыми мужчинами. Многие лица мне были уже знакомы. Дети банкиров, политиков, популярные актёры в сопровождении моделей… все они веселились, глядя на то, как полуобнаженные девицы крутились на шестах и кольцах, подвешенных к потолку. На маленьких сценах, где каждая девушка могла стать суперзвездой хотя бы на одну ночь, валялись атрибуты для выступлений, вроде вееров с перьями, как в кабаре, и нижнего белья, увешанного цепочками и стразами.
– Вот это да… – в ужасе прошептала Элеттра мне в ухо.
– В Святом Сердце о таком не говорят? – усмехнулась в ответ я, отмечая,
