class="p1">Наверное, я должна была бояться, но этого не произошло ни вчера, ни в пятничный обед, когда моя мать ворвалась в спальню с ворохом платьев.
Я лишь уныло подняла голову от книги, следя за тем, как Беатриче Калабрезе раскладывала одежду по кровати.
– Замуж? – усмехнулась я, откладывая книгу.
Казалось, хлопоты о грядущей помолвке выбили из материнского сердца все тревоги об Умберто.
– Твой отец сделает важное объявление… – юлила она, опустив взгляд в пол. – Тебе не нужно его расстраивать.
Из всех моих подруг я была «проблемнее» разве что только больше Элеттры. Остальные же успели засветиться там, где не стоило и не по одному разу.
– Ты полюбила его? – задала вопрос я, что терзал меня долгие года наблюдения за её несчастным лицом.
Беатриче замерла. Лицо её дрогнуло, а после расплылось в дежурной вежливой улыбке.
– Конечно. – закивала мать, подталкивая меня к платьям. – Просто тебе нужно быть помягче. Нрав у вас сейчас больно крутой. – тараторила она, не глядя на меня. – Если продолжишь упрямиться напролом, то жизни муж тебе не даст. – добавила она и улыбка вновь сползла с её лица, но лишь на мгновение. – А если подстраиваться научишься, то и любовь будет.
– Это не любовь. – с отвращением проговорила я, не веря в то, что мама не была со мной откровенна. – Это притворство и подчинение.
Воздух будто обожгло хлыстом. Беатриче подняла на меня пустой взгляд, более не утруждая себя тем, чтобы натужно улыбаться.
– Именно об этом я и говорила – нрав у вас крутой. – с осуждением проговорила она, вцепившись в моё предплечье. Её пальцы до боли стиснули мою руку. – Будешь упрямиться – поколотит или будет унижать. Ещё хуже – разведется.
– Разве ж это ещё хуже? – прошептала я, едва сдерживаясь от того, чтобы не закричать от боли.
– Хуже. – прошипела мать, дернув меня на себя. – Если муж попадётся хороший, а ты будешь вести себя по-умному, то проблем знать не будешь. Он будет гулять, а ты займёшься детьми.
От её слов мне впервые стало мерзко, а не страшно.
– И разве этого ты хочешь для своей дочери? – не скрывая отвращения, проговорила я.
– Есть слово «долг», Рафаэлла. – отчеканила Беатриче. – Я свой долг исполнила, родила и воспитала вас. Положила на это свою жизнь. Теперь и ты будь добра отдать должное своей семье.
Мне хотелось схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы достучаться, но одного лишь взгляда хватило для того, чтобы понять: объяснять матери что-либо было бесполезно.
Она страдала и хотела, чтобы этот порочный круг никогда не размыкался.
С детства у каждого из нас было по две, а то и три сиделки, а потому утверждение матери о том, что она положила свою жизнь на наше «воспитание» было донельзя смешным.
Она никак не участвовала ни в моей жизни, ни в жизни Умберто. Все её мысли были заняты старшим наследником, её единственной гордостью.
– Выбирай любое. – я указала на разбросанные по постели платья. – Мне всё равно.
Я думала, что она не станет делать очередной из многих выборов за меня, и мы просто поговорим, но мама взяла изумрудное платье из тончайшего шелка и протянула его мне.
– Этот отлично подчеркивает твои глаза. – только и сказала она.
Переодевшись, я бродила по дому, что стал казаться мне совершенно чужим и лишенным жизни. Это было отличным способом скоротать время и стало своеобразной дорогой к эшафоту.
Беатриче же гоняла прислугу по кухне. В коридоре то и дело было слышно эхо воплей о том, что всё должно быть идеально.
Фотографии, все выдержанные в строгом и элегантном стиле, провожали меня пустыми взглядами, когда я спустилась со второго этажа к нужному часу.
Витторио по такому случаю даже вернулся домой, но, к сожалению, так и не зашел, чтобы увидеться.
Обычно он спал в пентхаусе недалеко от холдинга, который отец любезно подарил ему на совершеннолетие.
Когда я вошла в гостиную, все уже сидели на своих местах. Только стул Умберто пустовал.
Я с тоской окинула взглядом его место, жалея, что один из последних ужинов мы не сможем провести все вместе.
Несмотря на ожидания кары, я была приятно удивлена тому, как отец широко улыбнулся, стоило мне попасться ему на глаза.
Подобное выражение лица было столь редким, что мне стало не по себе.
– Рафаэлла! А мы тебя заждались!
Напряжение импульсом скользнуло от головы до кончиков пальцев ног. Я бросила осторожный взгляд на мать. Та надела свои лучшие бриллианты, что россыпью обвивали шею и сверкали в свете люстр.
Удавка – первое, что пришло на ум.
Витторио был одет скромнее, в белую рубашку с золотыми запонками и черные брюки классического кроя. Он посмотрел на меня мельком, и в его взгляде не было ничего, кроме жалости.
– Извините. – тихо отозвалась я, не став тыкать в циферблат и указывать на то, что пришла за пятнадцать минут до назначенного времени.
Отец указал мне на стул по левую руку от себя, и я неспешно двинулась к нему, чувствуя, как ноги не хотели слушаться и двигались так тяжело, будто их отлили из свинца.
Усевшись, я положила тканевую салфетку себе на колени, с гордостью подметив, что мои руки не дрожали.
Раз моя судьба решилась так просто, то смысла показывать им свою слабость не было.
Когда Беатриче заняла своё место напротив отца, в кухню начали вплывать работники кухни с огромными блюдами под серебряными колпаками. Они оставляли на столе горячие салаты с печенью и кедровыми орехами, подносы с устрицами и морским чертом, олениной в красном вине и запеченной до хрустящей корочки рыбой-меч.
Я потеряла счёт еде и бокалам для игристого вина, когда Сильвано Калабрезе постучал вилкой по ножке своего бокала, чтобы привлечь наше внимание.
– Я рад, что для этой встречи нашелся достойный повод. – торжественно огласил он. – Несмотря на некоторые неудачи в последние дни, сегодняшний день принёс счастье в наш дом.
Я подвинула к себе тарелку с черным ризотто и взяла в руку бокал шампанского. Витторио напрягся, впившись взглядом в отца.
– И какой же сегодня повод? – ласково лебезила мама, будто не понимала о чём шла речь.
К горлу подкатили ком, и я очень хотела выпить, просто чтобы прогнать тошнотворное ощущение оцепенения.
Отец
