подростками из рабочего класса Ист-Энда, и гей-храм удовольствий Trade в самом центре Лондона — но и то, и другое, каждое по-своему, представляло собой
хардкор. Именно в этих клубах я познал рейв в его самом чистом и безумном проявлении: пребывая в блаженном неведении о том, кто стоит за диджейским пультом и как называются треки, растворившись в музыке, вне времени.
Подобный опыт, разделенный миллионами, на самом деле невозможно задокументировать, хотя хлынувшая после Ирвина Уэлша волна увлечения «рейв-литературой» и попыталась это сделать. Большинство этих произведений представляют собой едва завуалированные наркотические мемуары, а как всем известно, чужие байки про наркотрипы столь же скучны, как и чужие сны. Так как же написать историю культуры, которая по самой своей сути беспамятна и бессловесна? В отличие от рок-музыки, рейв не ориентирован на тексты; для критика это требует смещения акцента: нужно спрашивать не о том, что музыка «означает», а о том, как она работает. Каков аффективный заряд определенного басового звука или конкретного ритма? Рейв-музыка представляет собой фундаментальный разрыв с роком — или, по крайней мере, с доминирующими в рок-критике литературоцентричными и соцреалистическими парадигмами, сосредоточенными на песнях и повествовании. Там, где рок повествует об опыте (автобиографическом или вымышленном), рейв этот опыт конструирует. Минуя стадию интерпретации, слушатель сразу вовлекается в вихрь обостренных ощущений, абстрактных эмоций и искусственной энергии.
Для некоторых из-за этого само понятие «рейв-культура» кажется оксюмороном. Можно определить «культуру» как нечто, что объясняет, откуда вы пришли и куда направляетесь, нечто, что питает дух, дает жизненную мудрость и в целом делает жизнь пригодной для обитания. Рейв же порождает вопрос: возможно ли построить культуру вокруг ощущений, а не истин, вокруг завороженности, а не смысла?
Несмотря на весь мой пыл истинно верующего, через эту книгу красной нитью проходит сомнение. Как взрослый человек леволиберальных взглядов, я порой задаюсь вопросом: может ли рекреационное употребление наркотиков служить хоть сколько-нибудь адекватной основой для культуры, не говоря уже о контркультуре? Сводится ли рейв просто к рассеиванию утопической энергии в пустоте, или же катализируемый им идеализм перетекает в повседневность и преображает её? Можно ли интегрировать океаническое чувство единения («только соединяй!»), испытываемое на танцполе, в повседневную борьбу за то, чтобы «лучше оставаться человеком»? Умение «потерять себя» может стать просветлением, но оно также может оказаться на удивление эгоистичным — жаждой острых, упоительных переживаний.
В танцевальной культуре издавна уживаются две радикально противоположные версии того, в чём же заключается «суть» рейва. С одной стороны — трансценденталистский, неопсиходелический дискурс о высших планах сознания и океаническом слиянии с Человечеством / Геей / Космосом. С другой стороны, экстази и рейв-музыка легко вписываются в зарождающуюся «культуру адреналинового кайфа» с её подростковым куражом и дешевыми острыми ощущениями: видеоигры, скейтбординг, сноубординг, банджи-джампинг и прочий «экстремальный спорт», голливудские блокбастеры, чьи сюжеты — лишь хлипкий каркас для демонстрации зрелищных спецэффектов.
Несмотря на все мои опасения по поводу духовно разлагающих и политически эскапистских последствий рейв-культуры, мой личный опыт был иным. Даже ценя её способность освобождать мою голову от мыслей, я находил эту «безмозглую» музыку бесконечно наводящей на размышления. И вопреки своему якобы эскапистскому характеру, рейв фактически политизировал меня, заставив глубже задуматься о вопросах класса, расы, гендера и технологий. По большей части лишенная текстов и почти никогда не бывающая явно политической, рейв-музыка — подобно даб-регги и хип-хопу — использует звук и ритм для создания ментальных ландшафтов изгнания и утопии. Одна из тем этой книги — утопическая/дистопическая диалектика, пронизывающая экстази-культуру, то, как жажда рая на земле почти всегда приводит к «темной стороне» (darkside) — фазе злоупотребления наркотиками и паранойи.
«Энергетическая вспышка» стремится объединить безотчетную непосредственность моего опыта в самой гуще событий с «осмыслением темы», которое пришло уже после того, как улегся первый пыл. Как историческое исследование, книга представляет собой попытку задокументировать, как сложилась воедино эта необычайная культура, и проследить, как эти нити впоследствии расплелись, образовав нынешнюю пострейв-диаспору. Но то, что пульсирует внутри текста, его raison d’être — это раскаленное воспоминание о моментах беспамятства, о безумии танцпола, уносившем меня за пределы времени и истории. Да пребудет с вами блаженство.
Пролог ВСЁ НАЧИНАЕТСЯ С «Е»
Экстази и рейв-музыка
Оксфордский словарь определяет экстаз (ecstasy) как «непреодолимое чувство радости или восторга» и «эмоциональное или религиозное исступление, либо трансоподобное состояние». В начале восьмидесятых у слова «экстази» появилось еще одно значение: нелегальный наркотик МДМА, спектр действия которого охватывает все вышеперечисленные определения. Будучи «психоделическим амфетамином», МДМА представляет собой удивительное химическое вещество, сочетающее в себе обострение чувств и улучшение слухового восприятия, свойственные марихуане и малым дозам ЛСД, побеждающий сон и повышающий энергию эффект спидов, а также раскованное дружелюбие алкоголя. Словно этого мало, МДМА обладает уникальным свойством вызывать эмпатию и глубокое внутреннее прозрение.
В зависимости от ожиданий и контекста, опыт употребления экстази варьируется от душевного тет-а-тет и коллективной эйфории до полноценного мистического восторга. При использовании в терапии экстази может способствовать глубокому переживанию межличностного общения и самопознания. В рейв-среде экстази выступает одновременно и как непревзойденное, зажигающее вечеринку горючее для веселья, и как катализатор массового единения, в котором растворяется эго. Общим для всех этих различных способов применения МДМА является ekstasis — греческий этимологический корень слова «экстаз», буквальное значение которого «выход за пределы себя». МДМА вырывает вас из собственной оболочки и погружает в блаженное слияние с чем-то большим, чем жалкое, изолированное «я» — будь то надиндивидуальная общность влюбленной пары, танцующая толпа или космос. МДМА — это наркотик «мы». Неслучайно экстази превратился в феномен поп-культуры в конце пробивных и эгоцентричных восьмидесятых (настоящего «Десятилетия „Я“»). Ведь экстази — это лекарство от отчуждения, порожденного атомизированным обществом.
МДМА (метилендиоксиметамфетамин) был впервые синтезирован и запатентован незадолго до Первой мировой войны немецкой компанией Merck. Одна из версий истории МДМА гласит, что препарат в течение короткого времени прописывали как средство для похудения; согласно другой версии, изначально он разрабатывался как средство для подавления аппетита у немецких солдат. Если последнее верно, то снижающий агрессию и вызывающий эмпатию эффект МДМА должен был быстро сделать его непригодным для использования в боевых условиях. Когда в начале девяностых его применили в рамках экспериментальной терапии для травмированных никарагуанских солдат, 75 процентов участников выразили желание мира и прекращения войны, а некоторые заговорили о любви ко всем, включая врагов. А в 1950-х годах американские военные исследователи экспериментировали с потенциалом МДМА в качестве дезориентирующего
