class="p1">Но она не боится. Смотрит в глаза и едва заметно кивает.
— Идем.
Брюнетка разворачивается и направляется вперед, но я тут же ловлю ее за руку.
— Куда рванула? Рядом иди.
— Я не собака, — внезапно ощетинивается, оборачиваясь через плечо.
— Если не закроешь рот, то ты будущий труп.
Сглатывает. Все-таки не так уж ей и плевать на свою жизнь. Молча идет вперед, я держу ее за запястье так крепко, что вывернуться без вариантов. Мы проходим по широкому коридору, слышно только наше дыхание и тихие шаги. Напряжение в воздухе можно резать ножом. Желательно самурайским — настолько оно плотное.
— Здесь, — глухо говорит, останавливаясь перед дверцей, замаскированной под шкаф.
— Быстрее, — приказываю.
Женщина нагибается, копошиться, затем панель открывается. За ней — сейф. Большой, дорогой, кодовый. Она вводит комбинацию без колебаний. Щелчок.
— Открывай, — толкаю ее в спину.
Беспрекословно слушается. Внутри — золото, часы, пачки долларов, евро и рубли, какие-то бумаги. Я быстро осматриваю содержимое, взгляд цепляется за часы, одни из которых — Patek Philippe. Знаю, эти стоят как машина.
— Это все мужа? — спрашиваю резко, грубо.
Она поднимает на меня глаза. Медлит. Потом кивает.
— Это… его. Мое внизу, в коробке.
Я прослеживаю ее взгляд, нахожу коробку. Открываю, осматриваю, но… Хер знает почему — не трогаю. Просто беру все остальное: деньги, золото, часы, ничего лишнего. Бумаги не трогаю.
— Забирай все, — говорит она вдруг. Хватает свою коробку и пихает мне в руки. — Не строй из себя хоть немного хорошего. Это тупо.
Усмехаюсь.
— Мне не нужна твоя подачка, королева. Все, что мне надо, я забрал.
Перекидываю добычу в рюкзак. Движения отработанные, уверенные. Не спешу, но не теряю темп. Она молчит. Стоит, как вкопанная. Смотрит на меня так, будто пытается запомнить.
— Тебе этого хватит? — вдруг спрашивает. Голос глухой, почти шепчет. — Есть еще…
— Что? Бабки? — скептически прищуриваюсь.
Она мотает головой. Резко. Почти отчаянно. Губы сжаты, глаза загорелись.
— Что еще есть? — делаю шаг, дергаю ее к себе. — Ну⁈
Пауза.
— Я, — выдыхает. — Забери меня с собой.
Тишина. Секунда. Две. Три.
— Что? — медленно спрашиваю, решив, что ослышался.
— Забери. Меня. С собой. Я все равно не останусь здесь.
Смотрю на нее. Долго.
В голове каша. Не по плану. Не по правилам.
— Ты ебанулась, — шепчу. Без злобы. Даже не с насмешкой, с каким-то изумлением. — Нахер ты мне сдалась, мамочка? Борщи мне готовить будешь? — давлю смешок.
Замолкаю. По плечам мурашки побежали. Неприятно, что я ее так назвал. Никакая она не «мамочка» — шикарная женщина.
Она все еще смотрит. Ни шагу назад. Не умоляет. Не бросается в рыдания. Просто предлагает себя, как факт. И ждет, что я передумаю.
Поднимаю с пола рюкзак, забрасываю себе на спину.
— Развернулась и пошла в ванную.
— Зачем?
— Затем. Быстро, — давлю металлом в голосе.
Ее губы начинают дрожать, блеск в глазах тухнет. Разворачивается, идет. Перед дверью в ванную комнату останавливается, немного поворачивает голову.
— Губы твои… вкусные.
Открывает дверь и входит в глухую тьму. Садится на край ванны, голова опущена.
Закрываю дверь, поворачиваю замок.
Достаю рацию из внутреннего кармана куртки.
— Соболь? Все чисто. Полный. Выхожу.
— Принято, — отзывается хриплый голос в ответ. — Жду на точке.
Короткий сигнал. Выключаю. Быстро осматриваюсь, проверяю, не оставил ли чего. Все чисто.
Сваливаю.
На улице уже начинает светать, но тихие улицы спят.
Прыгаю в неприметную машину. Соболь молча кивает и трогается с места. Едем в тишине.
В какой-то момент сжимаю пальцы в кулаки. Суставы белеют.
«Губы твои… вкусные.»
Блять.
Не должен об этом думать. Но все равно перед глазами ее взгляд, губы, плечи.
— Черт!
— Индиго, что такое? — Соболь бросает взгляд.
— Долго с сейфом возился, — тут же сочиняю на ходу.
— Не парься, все было тихо. Даже кошки не пробегали.
Дома долго смотрю в потолок и не могу понять: кто вор? Я… или она? Потому что с момента, как я покинул дом, только о ней и думаю. А если она не выберется из ванной, а если Новиков не вернется завтра? А если… сука… а если она беременна или у нее астма?
С трудом засыпаю ближе к десяти утра. Но и во сне она не отпускает меня.
Стоит, одетая в растянутую футболку. Мою. Нагишом под ней, я это знаю. Темные соски просвечивают, сквозь ткань.
Подхожу. Не могу не подойти. Ее губы приоткрыты, грудь вздымается.
— Забери меня, — шепчет. — Забери, красавчик.
Срываю с нее футболку. Она не сопротивляется. Кожа — теплая, гладкая, светлая, руки ложатся мне на шею, а потом зарываются в волосы. Тянет. Требует. Вжимается.
Сука, это сон, я понимаю это и одновременно не понимаю. Толкаю ее к стене, впечатываю поцелуем. Грубым, голодным, почти болезненным. Он дергается, стонет.
Поднимаю, вдавливаю в стену, проникаю резко, жадно. Не даю привыкнуть. Не хочу нежности. Хочу ее. Всю. Здесь. Сейчас. В этом треклятом сне.
Брюнетка выгибается, ногтями впивается мне в спину, губами в шею.
— Еще, — шепчет, — не останавливайся.
Я двигаюсь быстрее. Сильнее.
Она срывается первой, цепляется за меня и тонет. И топит меня в своих криках. Кончаю, рыча диким зверем. Зажмуриваюсь.
А потом… Резкий холод.
Открываю глаза. Пот на лбу. Сердце в горле. Стояк колом. На боксерах мокрое пятно от смазки.
Ну привет. Я вроде давно не подросток. Так какого?..
— Твою мать, Марина! — неожиданно для себя вспоминаю ее имя. Бросаю беглый взгляд на часы и подрываюсь с кровати.
Одиннадцать ночи. Нормально я поспал.
Быстро собираюсь, заталкиваю пистолет в пояс — на всякий случай, мало ли.
Попадаю в поселок тем же способом. Со стороны леса.
Чем ближе к дому Новиковых, тем больше сомнений в правильности своих действий. Если Соболь узнает — мне конец. Причем, в прямом смысле. Я прекрасно понимаю, что конкретно рискую, но сойду с ума, не узнав, что с Мариной.
Зря я ее оставил.
К моему удивлению, дом выглядит точно так же, как и вчера.
— Да быть того не может… — бормочу себе под нос.
Через несколько минут я уже поднимаюсь на второй этаж. Прохожу в спальню и замираю напротив ванной комнаты.
Толкаю дверь.
Темно. Тихо.
— Марина? — зову почти шепотом, сам себе не веря.
Не слышно ничего.
Сердце бьется глухо, в висках — молот долбит. Пистолет в руках, но ощущается нелепо. Тоже мне герой.
Глаза постепенно привыкают к темноте, но я все равно, включаю фонарик. И тогда вижу ее.
Лежит на боку в ванне. Колени поджаты. Волосы растрепались, рука подпирает щеку. Живая. Но не шевелится. Только дыхание прерывистое, тихое, как у загнанного
