как ее волосы.
Иногда Тим засыпал, на несколько мгновений погружаясь в пустыню и тут же выныривая из нее — потому что желание не оставляло его даже во сне, даже в идеальной пустыне подсознания.
Иногда, очень редко, лежа рядом с Абигейл и медленно проводя рукой по ее совершенному телу, Тим задумывался, не сошел ли он и впрямь с ума. Что он будет делать дальше? Действительно ли он собирается провести так остаток своих дней? Но в следующий момент Абигейл прижималась к нему, ее губы прикасались к его шее, ее руки скользили по его груди, и Тиму не хотелось больше ни о чем думать.
Когда-то очень давно Иден говорил Тиму, что он слишком много думает. Впрочем, теперь не имело никакого значения, что говорил Иден. Мало что теперь имело значение. Смысл исчез, как и время — и Тим наслаждался отсутствием и того, и другого — пока однажды, глядя как Абигейл танцует в закатных лучах, и браслеты на ее руках переливаются, рассыпая брызги света по расписанным стенам, Тим не ощутил внезапное, ничем необъяснимое отвращение.
И тогда и время, и смысл вернулись — и он понял, что тратит их впустую.
Поначалу Тим упорно пытался вернуть утраченное чувство блаженства. Он совершенно не хотел возвращаться в реальность, к прежней жизни и прежнему себе. Он был счастлив с Абигейл, счастлив в своем идеальном дворце, в идеальной жизни, которая не требовала от него никаких усилий. Его все устраивало здесь. Он не собирался ничего менять.
Но что-то уже начало меняться. Как будто пытаясь вспомнить слова давно позабытой песни, которые ускользали от него, Тим никак не мог вновь погрузиться в сладкое небытие. Что-то постоянно мешало ему, смущало, сбивало с толку. Абигейл была все так же прекрасна и совершенна — но, глядя на нее, Тим перестал испытывать щемящий восторг, обожание на грани тоски, влечение вопреки рассудку. Она была его — всегда, в любой момент. И он перестал удивляться, что может ей обладать.
Ее слова начали его раздражать. Она все так же восхищалась его гениальностью, смелостью, решительностью — но почему? Тим уже давно не делал ничего, достойного восхищения. Он начал сомневаться в искренности ее слов — и в конце концов попросил ее не говорить ему такие вещи.
— Хорошо, любимый, — покорно улыбнулась она, сидя на постели совершенно обнаженная и невыразимо прекрасная. Тим отвернулся. Ему захотелось, чтобы она оделась.
— Ты не хочешь пойти прогуляться в сад? — предложил он — чтобы как-то отвлечься от мысли, что ему хочется уйти от нее. Это было немыслимо. Он не должен был хотеть уйти от нее. Что он будет делать, если уйдет?
— Хорошо, любимый, — кивнула Абигейл. Он протянул ей шелковый халат, и она послушно надела его.
Она всегда во всем с ним соглашалась.
Они пошли в сад — большой тенистый внутренний двор, наполненный пением птиц и журчанием воды. Тим сел на край фонтана и долго смотрел, как струя бьет вверх и падает в каменную чашу, каждый раз абсолютно одинаковым образом.
— Почему ты любишь меня, Абигейл? — спросил он, не глядя на нее.
— Потому что ты самый удивительный, гениальный, прекрасный… — начала она, но он тут же остановил ее.
— Я просил тебя не говорить этого.
— Хорошо, любовь моя.
— Потому что это неправда.
— Как скажешь, любимый.
Тима передернуло.
— А если я скажу, что я ни на что не годен, что я никчемный и жалкий, — он посмотрел ей в глаза, — ты все равно будешь любить меня?
— Я буду любить тебя всегда. — Ее глаза были ясными и чистыми, как вода в фонтане.
Безусловная любовь — не этого ли он всегда хотел? Не это ли идеал любого чувства — без условий и ожиданий?
Тим отвернулся.
— Мне нужно побыть одному, — сказал он, чувствуя себя бесконечно виноватым перед ней. Но Абигейл только улыбнулась.
— Конечно, любовь моя.
Она бесшумно покинула сад.
Тим глубоко вздохнул, наклонился и окунул голову в фонтан. Вода была на удивление холодной. Он вынырнул, отфыркиваясь и убирая мокрые волосы со лба.
Что с ним не так? Почему, когда самая прекрасная девушка в мире говорит ему, что будет любить его всегда и несмотря ни на что, ему хочется накричать на нее и убежать?
«Ты просто идиот», — подумал Тим сердито, глядя на нечеткое отражение в воде фонтана. Он тряхнул головой, сбрасывая лишнюю воду с волос, и пошел следом за Абигейл. Она ждала его в покоях, сидя на кровати, и он подошел прямо к ней и поцеловал до того, как она успела что-то ему сказать.
Пока она не говорила, все по-прежнему было прекрасно.
* * *
Он стал все чаще уходить от нее — бродить по бесконечному дворцу, а порой и по пустыне своего подсознания. Тим все еще не хотел возвращаться в реальность — он понятия не имел, сколько времени прошло, пока он был во дворце, и с каждым днем мысль о возвращении пугала его все сильнее. Искал ли его кто-нибудь, пока его не было? Родители? Иден? Энн? Мысль о том, что они искали его и не могли найти, что ему придется как-то объяснять свое отсутствие, отбивала всякое желание встречаться с ними. Тим представлял любой из возможных разговоров — и всякий раз его рассказ звучал глупо, эгоистично, бессмысленно. «Я жил в роскошном дворце с девушкой, которой велел себя любить». Опуская все безумие жизни в несуществующем мире, это все равно звучало, как мечта подростка в расцвете пубертата. Родители просто посмеются над ним. Иден скажет, что он наконец-то перестал быть героем и стал озабоченным придурком. Энн…
Он впервые позволил себе подумать о ней с того самого вечера, когда она отказалась с ним говорить — и тут же понял, что это было ошибкой. Нельзя было думать о ней. Да и не имело смысла. Энн не будет его искать. Ему никогда не придется ничего ей рассказывать.
Но это не отменяло того, что он делал что-то не то.
Когда он возвращался, Абигейл всегда ждала его — и не выказывала ни малейшего неудовольствия из-за его отсутствия. Казалось, она всегда готова видеть его, что бы он ни делал, как бы надолго ни уходил. Из какого-то извращенного любопытства Тим решил поставить эксперимент — как-то раз он ушел, ни слова ей не сказав, ушел надолго, упорно прячась
