убили. Эти двое обвиняют в убийстве Джона.
– Лоуренс в тот день видел твою машину, – заявил Дирк. – Поэтому ты убил и его.
– Мартина? – спросила Роба. – Это которая на фотографиях? Ты продолжал с ней встречаться?
Джон хрипел.
– Я нашла снимки этой женщины, – сказала она нам, сидевшим в первом ряду. – Он держал их в книжке у кровати. А мы вместе уже целый год! – Она повернулась к Джону спиной. – Ты клялся мне, что с ней все кончено!
У Джона изо рта высунулся язык.
– Ты с ней снова встречался, Джон? – спросила Роба.
Джон, кажется, пытался помотать головой, но у него ничего не вышло.
– Анна, – сказала я. – Как он может что-то сказать, если вы зажали ему шею?
Анна отпустила стойку, но шприц держала наготове. Джон глотнул немного воздуха.
– Помогите, – выдавил из себя он.
Роба сложила руки на груди.
– Встречался?
– Я ничего плохого не сделал, – взмолился Джон.
– Ты называл ее имя, Джон. В самый неподходящий момент. Я делала вид, что не замечаю. Вместо Диди ты называл меня Мартиной. А меня зовут Диди.
– Вы встречались с Мартиной? – спросила я.
Джон шмыгнул носом. Анна снова надавила на стойку, и Джон закудахтал, как придушенный цыпленок. Она чуть ослабила нажим.
– Только не убивайте, – вымолвил он.
– Говори правду, Джон, – велела Диди-Роба.
– Да, встречался. Но не потому, что я ее люблю. Из-за фрекинга.
– Я так и знал! – вскричал Дирк.
Он всем весом навалился на Джона, и мне показалось, что у того в спине что-то хрустнуло.
– Нет, – пролепетал Джон. – Все не так. Я про гидроразрыв. Его применяют горнодобывающие компании, они хотят добывать газ. Скупают фермы, я думаю, что Мариус с ними заодно. Он связан с «Шафтом». Он хочет купить твою землю, а я говорил Мартине, чтобы не продавала. Этот фрекинг погубит Кляйн-Кару.
– Да, фрекинг – это очень плохо, – согласилась я. – Завтра в нашей газете выйдет про это статья, ее написала Джесси.
– Значит, ты ее еще любишь, – заключила Диди.
– Нет, Диди, я люблю тебя. Она в прошлом. Ты должна мне помочь.
– Вы отвозили ей гранатовый сок? – спросила я.
– Нет, – ответил он. – Нет.
– У вас гранатовый сок есть? – обратилась я к Диди.
– Сейчас не сезон, – ответила Диди. – Они созревают в марте.
– Может, есть замороженный? – спросила я.
Она покачала головой.
– А в теплице, там же все созревает раньше?
Диди посмотрела на Джона.
– У тебя же там есть гранатовое дерево, Джон? Плоды созрели?
– Нет, – ответил Джон. – Еще зеленые. Прошу вас, отпустите меня. Не могу дышать.
– А этот мистер Мариус, – сказал Дирк, меняя центр тяжести и поворачиваясь к Анне. – Думаешь, убить ее мог он, потому что она отказалась продавать землю?
Джон застонал – от движений Дирка ему пришлось несладко.
– Дирк, – сказала я. – Вам с Анной надо в больницу, как-то прийти в норму. Завтра похороны.
– Я этому Мариусу не доверяю, – сказал Джон. – Если он работает на «Шафт»… И наша земля ему нужна для фрекинга… Что он может сделать с такой, как Мартина, которая встала у него на пути?
Анна ослабила хватку, отодвинула стойку и убрала шприц от шеи Джона. Она уставилась в угол комнаты. Забормотала про себя что-то невнятное. Но Дирк и Джон услышали ее – оба кивнули. Я поняла, что она сказала, потому что слышала от нее эти слова раньше:
– Я убью его.
Дирк слез с Джона, уселся в кресло. Анна откинула стойку в сторону и сунула шприц под подушку кресла. Отпихнула Джона, вытащила из-под себя ногу и вытянула ее вдоль загипсованной. Джон перевернулся на спину и ощупал свои ребра.
– Эта фрекинговая скотина, – выругался Дирк.
– Он у нас попляшет, – сказал Джон.
Джон взглянул на Анну, Анна – на Дирка. Они смотрели друг на друга совершенно по-другому, без ненависти и страха. Они напоминали шалунов, задумавших какой-то коварный план.
Со стороны проселка донесся звук подъезжающей машины.
– Вот и полиция, – сказала я.
– Может, чаю? – спросила Диди.
Спектакль был окончен. Я пошла помочь ей на кухне.
И тут появились они: Канемайер и Пит. Канемайер откашлялся. Кэндис поднялась и одарила его лучезарной улыбкой. Одной из тех, которые выставляют в выгодном свете ее длинные ноги и перламутровый педикюр.
– Ну, привет, здоровяк, – сказала она.
Приветствие относилось не к Питу.
Глава пятьдесят пятая
Канемайер улыбнулся Кэнди, потом хмуро посмотрел на остальных. Особенно сурово – на меня. И спросил:
– Так, что здесь такое?
– Никс ни[27], – сказала Анна, пошевелив пальцами обеих ног.
– Ничего, – эхом отозвался Джон, садясь и держась за ребра.
Дирк ничего не ответил.
– Печенье выглядит прилично, – сказала я Диди, неся их к кофейному столику в гостиной вместе с чашками. – Вы приготовили?
– Натуральные сухарики из мюсли, – сказала она, ставя поднос с чаем на тот же столик.
Канемайер посмотрел на меня так, будто во всем была виновата я, и покачал головой.
Пит ходил между нами, как мангуст в траве. Осмотрел шею Джона сзади. Обнаружил кровоподтек. Нашел шприц под подушкой, но трогать его не стал. Положил руки на подушки наших кресел в первом ряду.
– Молоко с сахаром на столе, – предложила Диди, наливая чай из чайника.
В одну чашку Кэндис добавила молоко, в другую – молоко и два кусочка сахара.
– Кофе, – сказал Дирк, поправляя зеленый халат, чтобы выглядеть прилично.
– Да, мне тоже кофе, – сказал Канемайер.
Анна и Джон тоже согласно хмыкнули. Диди поставила чайник и пошла на кухню готовить кофе.
Кэндис передала Канемайеру печенье и чай с сахаром. Он ее поблагодарил. Я смотрела, как он отпивает из чашки и поглядывает на нее, а она улыбается и тоже пьет чай. Оторвать от нее глаза было трудно. Она знала, как хорошо сидит на ней это облегающее кремовое платье, и вся светилась.
Пит отвел Канемайера в сторону – поделиться своими наблюдениями. Он активно жестикулировал, и я поняла, что в происшедшем он неплохо разобрался.
Мне тоже хотелось кофе, но оставлять чай недопитым было как-то невежливо, поэтому я налила себе чашку и встала у кухонной двери. Она была открыта, и я увидела дикий сад с большими камфорными деревьями. Есть не хотелось, но я вернулась в гостиную за сухариком – просто ради компании. Канемайер слушал Пита и наблюдал за Кэнди. Я вышла через кухонную дверь и остановилась со своими сухариками и чаем в тени камфорного дерева.
Я стояла между кустами бучу и биттербоса. Небо было огромным и ярко-голубым. Слишком ярким. А у меня на душе было тускло, никакой
