не знала, как облечь в слова свою мысль. Как спросить, желанна ли я ему. Не хочет ли он дать выход своему напряжению?
– Спи, – велел Фелл грубоватым тоном.
– А ты? – Неужели я ошиблась? Наверное, все-таки его ко мне не влечет.
– Я тоже буду спать.
– Я не об этом, ты же понимаешь. – Я убеждала себя, что мною движет супружеский долг. Но это было не так. Я лгала себе. Правда заключалась в том, что меня физически влекло к нему, влекло всем моим существом. Быть может, это единственное честное чувство, какое я когда-либо испытывала. Он доставил мне наслаждение своими прикосновениями, но мне хотелось большего.
Я жаждала снова слиться с ним.
– Ты достаточно настрадалась. Я знаю, что меня называют Зверем, но все же я не животное, чтобы наброситься на тебя, когда ты в таком состоянии. Отдыхай.
То есть он сдерживает себя, потому что тревожится за меня? Да нет, скорее уж, ему просто неприятна интимная близость со мной. Первый раз это было необходимо, он выполнял свое обязательство. Теперь же его никто не заставляет.
– Я уже выспалась, – возразила я, желая еще добавить, что раны мои затянулись. Отдых и волшебное снадобье Торы сотворили чудо.
– Хватит болтать. Спи, – твердо сказал Фелл, и его тон напомнил мне, что этот человек военачальник. Пусть он меня сейчас и обнимает, но церемониться он не привык. Я его жена-лгунья. Этого он никогда не забудет. Не забудет безобразного начала нашей совместной жизни. Сейчас холодно, земля жесткая, вот и решил разделить со мной постель. Из сугубо практических соображений. Не более того. Для нас это был не романтический медовый месяц, а Фелл не был мягкосердечным возлюбленным. Он был владыкой, повелителем, отдавал приказы и ожидал беспрекословного подчинения.
Я вздохнула, думая, что мне не удастся заснуть, пока я лежу в его объятиях, через вырезанный крест на ладони Фелла чувствую биение его сердца, чувствую, как опал искрится и гудит между нами, чувствую его тепло, чувствую… как меня одолевает желание, как грудь, по обыкновению, сдавливает и сжимает оттого, что он рядом.
С этой мыслью я заснула.
Глава 18
Фелл
Я проснулся и увидел, что лежу, обнимая ее.
Я не шевелился. Она спала, и ее ладонь доверчиво покоилась на моей руке. Я чувствовал пульсацию ее креста. Через ее плечо я смотрел на тонкие девичьи пальцы – сейчас вялые, расслабленные, с короткими неровными ногтями, словно она их не ножницами состригала, а обгрызла зубами. Эта девочка для битья была безыскусна и не манерна. Сильная, спокойная, с внимательными подвижными глазами, как у лесного оленя. С глазами такого же огненно-янтарного цвета, как ее волосы.
И она принадлежала мне.
Нравилось мне это или нет.
Эта женщина. Не принцесса, на которую я претендовал. Кто она? Пока я не мог ее разгадать.
Всю свою жизнь она терпела побои. Безропотно. Как будто так и надо. Меня это разъедало. Я свирепел при мысли, что кто-то осмеливался поднять на нее руку. Мне хотелось вернуться во дворец и отхлестать тех выродков, которые стегали ее хлыстом, в том числе короля и королеву – за то, что позволяли ее бить, способствовали этому, подвергали ребенка наказаниям за проступки своих дочерей.
Я кипел от гнева. В горле клокотал рык. Меня воспитали воином. Я должен был в сражениях отстаивать свои земли, защищать свой народ, бороться за выживание и побеждать. Во мне горела острая потребность оберегать эту женщину.
Я смотрел на ее ладонь. На ту самую, которую полоснули кинжалом, чтобы связать нас кровью. Ее крест был ощутим, я чувствовал его пульсацию, на которую моя рука отзывалась зудом и вибрацией, кожа на ней вздымалась, чтобы крепче прижаться к этой отметине, тянулась к ней, как растение к свету.
Я был воином и знал о ранах не понаслышке. Однако вот это было для меня непостижимо. Этого я не понимал.
Грудь ее едва заметно поднималась и опускалась от тихого размеренного дыхания. Когда она спала вот так, в ее лице не было настороженности, с какой она обычно смотрела на меня. Ее невесомое тело утопало в шкурах, прижимаясь ко мне. Своим дыханием я колыхал ее волосы, которые расплелись и теперь трепетали у моих губ. У меня возникло неодолимое желание погрузить пальцы в эти локоны, взять несколько прядей, намотать их на руку, перевернуть ее на спину и овладеть ею…
Я прерывисто вздохнул. На это будет достаточно времени позже, когда она отдохнет, восстановит силы после долгого тяжелого путешествия. Когда будет благополучно устроена в стенах моей крепости.
Я поморщился. Пока я избегал ее, препоручив заботам Мари, Тамсин едва не погубила себя. Если бы не ведьма с ее волшебным снадобьем, она больше не смогла бы сесть на лошадь.
Я предупредил жену, что дорога на север – путешествие не для слабых и она должна идти в ногу с отрядом, но все равно почувствовал себя последним извергом, когда увидел, что ее нежная кожа содрана до мяса. А ведь она ничего не сказала. За всю дорогу ни разу не пожаловалась. Именно так поступает девочка для битья, осознал я. Приносит себя в жертву. Свои желания и потребности. Свое тело. Свое ожерелье, которое она отдала разбойникам. Я еле сдержался, чтобы не выругаться вслух. Ожерелье. Казалось бы, такой пустяк, но этого нельзя было допустить.
Что-то подсказывало мне: она рисковала собой не в последний раз. Нужно быть очень внимательным, чтобы разгадать то, что кроется в глубине ее глаз, о чем молчат ее губы. От вуали она избавилась, но по-прежнему скрывала от меня свое подлинное «я».
Проклятая вуаль. Я испустил сердитый вздох. Кажется, будто эта вуаль по-прежнему разделяет нас.
Я до сих пор приходил в бешенство, думая о том, чего уже нельзя было изменить. Она была навеки моя, но сама эта мысль вызывала у меня отторжение. Я лелеял в себе ярость, вспыхнувшую во мне в нашу первую брачную ночь, лелеял чувство обиды за предательство, прятался в него, как в непробиваемую броню. Но когда смотрел на нее, был с ней, ненависть и злость улетучивались, рассеивались, как пыль в воздухе.
Как же я запутался!
Мой взгляд скользил по ее телу. В значительной степени я уже признал ее своей женой. И для меня это не было в тягость, на горло я себе не наступал. Она наделена определенным… очарованием. И почему бы не понаслаждаться ее прелестями? Должен же я
