что он уверовал в собственную неуязвимость, в то, что чувства — это что-то второстепенное, необязательное. Он думал, что его эмоции давно атрофировались, что он выше привязанностей, выше слабости.
Но потом он встретил Александру Сергееву.
Её появление отрезвило его, показало действительность с совершенно другой стороны. Она не играла по его правилам, не льстила, не пыталась угодить — она была настоящей. И именно это поразило его больше всего.
Орлов вдруг понял, что готов любить — искренне, без масок и игр. И, что ещё важнее, он готов, чтобы его любили. Не за статус, не за деньги, не за влияние — а просто за то, какой он есть.
Ощущение потребности в ком-то, необходимости быть с кем-то поглотило его настолько, что не давало спокойно жить, спать, дышать. Он больше не мог притворяться, что ему всё равно. Впервые за долгие годы он почувствовал себя уязвимым — и это пугало, но одновременно давало надежду.
Сергей открыл глаза и посмотрел на фотографию в рамке, стоящую на краю стола. На ней он смеялся, обнимая коллегу на корпоративе. Теперь этот смех казался ему фальшивым, наигранным. Он провёл рукой по лицу, провёл пальцами по щетине.
«Нужно что-то менять», — подумал он твёрдо.
* * *
— Сергей Викторович, к вам Петров. Можно? — сдержанно спросила Ольга, приоткрыв дверь кабинета.
— Да. Пусть заходит, — отозвался Орлов, не поднимая глаз от бумаг.
Василий Васильевич решительно зашёл в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и уверенным шагом подошёл к столу, за которым сидел его шеф. В его осанке читалась непривычная твёрдость — Орлов даже поднял взгляд, слегка удивлённый таким поведением обычно сдержанного подчинённого.
— Слушаю вас, Василий Васильевич, — устало произнёс Сергей. — Что вы хотели?
Петров слегка помедлил, собираясь с мыслями, затем выпрямился и сказал:
— Простите меня, пожалуйста, заранее, Сергей Викторович, за то, что я сейчас скажу. Но я просто вынужден — потому что вы мне очень дороги, да и к Александре Максимовне я уже успел привязаться. Мне небезразлична ваша репутация, и я не могу молчать, когда вижу несправедливость.
Орлов слегка наклонил голову и нахмурился, всё ещё не понимая, к чему ведёт начальник отдела международных переговоров.
— Дело в том, — продолжил Петров, глядя прямо в глаза шефу, — что вчера, когда вы ушли, Александра вас искала. А господин Туполев сказал ей, что вы ушли вместе с какой-то девушкой. В общем, он весьма недвусмысленно намекнул на ваше легкомысленное поведение. И сделал это так, будто бы знал наверняка, хотя… я лично видел, как вы вышли один, выглядели расстроенным и сразу уехали.
Сергей медленно поднялся из-за стола. Петров заметил, как сжались его огромные кулаки, а в глазах вспыхнул яркий огонь — не просто гнев, а смесь ярости и боли.
— Что? — глухо переспросил Орлов, и голос его прозвучал низко, почти угрожающе.
Он сделал шаг вперёд, сжал и разжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. В груди бушевала буря: злость на Туполева за его подлость, стыд перед Александрой за то, что она могла поверить в эту ложь, и отчаяние от того, что чья-то глупая шутка могла разрушить то хрупкое, что начало зарождаться между ними.
— Я его убью, — выдохнул Сергей, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в самом громком крике. Он резко развернулся, схватил пиджак со спинки кресла и стремительно вышел из кабинета, едва не задев плечом Петрова.
Василий Васильевич остался стоять у стола, с беспокойством глядя на закрывшуюся дверь. Он провёл рукой по лбу, вздохнул и пробормотал себе под нос:
— Надеюсь, я поступил правильно…
Глава 28
Семья
Прошла ровно неделя с тех пор, как Сергей Орлов встретился с Туполевым — и так его отделал, что тот вынужден был на несколько дней запереться дома, чтобы никто не видел его синяков и ссадин. Инцидент произошёл вечером, в безлюдном переулке неподалёку от офиса: разговор быстро перешёл в стычку, а затем — в драку, которой Орлов дал выход копившемуся внутри гневу.
Он отвёл душу, когда мутузил бывшего друга, и выместил на нём столько злости и гнева, что, казалось, избавился от них напрочь. Каждый удар словно высвобождал из него частицу той горечи, что накопилась за последние недели: и ревность, и недоверие, и стыд за собственные поступки, и боль от мысли, что из-за лжи Туполева Александра могла составить о нём неверное мнение.
На следующий день после «экзекуции» Сергей явился на работу в приподнятом настроении — и пребывал в нём целый день. Он улыбался коллегам, шутил с Ольгой, легко решал рабочие вопросы и даже предложил команде устроить пятничный ужин в честь успешного завершения квартала. Казалось, он действительно излечился: весь негатив просто расплескался, когда он махал кулаками, а на смену ему пришло ощущение какой-то непривычной лёгкости.
Однако уже к концу недели эйфория начала сходить на нет. Сначала это были лишь мелкие признаки: он вдруг ловил себя на том, что слишком резко отвечает на вопросы, или замечает, как непроизвольно сжимаются кулаки при упоминании Туполева. Потом стали возвращаться ночные пробуждения — он лежал без сна, глядя в темноту, и снова прокручивал в голове события последних месяцев.
Однажды утром, стоя перед зеркалом в ванной, Орлов вдруг осознал: синяки на лице Туполева заживут, а вот то, что он сделал, останется с ним. Удары кулаков не стёрли ни сомнений, ни боли, ни чувства вины за то, что позволил гневу взять верх. Физическая разрядка дала лишь временное облегчение — как таблетка от головной боли, которая не лечит причину.
«Я не решил проблему, — подумал он, проводя рукой по лицу. — Я просто спрятал её под слоем ярости».
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама». Он глубоко вдохнул, принял вызов и тихо произнёс:
— Алло…
* * *
Уже несколько дней Орлов всячески избегал встреч с Александрой — даже близко не подходил к её кабинету, не вызывал к себе, а если слышал её голос в коридоре, то сворачивал в боковой проход или заходил в первый попавшийся кабинет под любым предлогом. Он ловил себя на том, что специально выбирает другой лифт, меняет привычный маршрут по офису и даже задерживается в столовой, пока не убедится, что она оттуда ушла.
Сергей боялся того, что она может ему сказать — или, наоборот, чего она ему может не сказать. Боялся увидеть в её глазах осуждение, разочарование или, что ещё хуже, равнодушие. Боялся, что она уже всё знает о драке
