у каждого человека, глядевшего на храм, желание остановиться, подойти поближе, войти под прохладные своды центрального зала, приблизиться к аналою и на долгие мгновения приобщиться в молитве перед ликами Первоапостолов Петра и Павла.
Соболев троекратно осенил себя крёстным знамением, поклонился и вошёл в северный придел. Неспеша возжёг свечу и подошёл к лику Богородицы. Икона была привезена в дар собору из самого Нового Афона, писана на кипарисовой доске монахами Русской Новоафонской обители в канун Рождества Пресвятой Богородицы. Вадим очень любил эту икону, и если посещал храм, то обязательно с обращения к ней.
Вот и в этот раз он простоял перед иконой не менее четверти часа, молитвенно сложив руки и закрыв глаза, чтобы ничто не отвлекало от таинства обращения к святой. Сказать, что Соболев молился, было бы неверно. Вадим, по сути, не знал ни одной молитвы, кроме «Отче наш». Тем не менее, каждый раз приходя в храм, он шёл к Богородице и беседовал с ней – обо всём, что его волновало, что бередило его вечно мятущуюся душу, доверял ей свои самые глубокие и сокровенные мысли, которыми не мог поделиться ни с кем, даже с любимой женщиной, даже с матерью, что жила теперь в родном Сибирске. И всегда после такой «беседы» Соболеву становилось неизмеримо легче, будто сбрасывал с плеч накопившийся тяжкий житейский груз.
Когда он закончил длинный разговор и открыл глаза, то увидел стоявшего рядом, в двух шагах отца Алексея, своего духовника.
– Здравствуй, Вадим, – улыбнулся священник. – Снова беседуешь?
– Беседую, отче. Но хотел бы ещё и с вами поговорить. Очень важно! Уделите мне время?..
– Отчего ж не уделить. Служба только через три часа начнётся. Идём в сад, там побеседуем.
Они вышли из храма и прошли по песчано-гравийной дорожке, обсаженной кустами сирени, к цветнику, разбитому на полпути к Крестильной церкви в северо-восточном углу двора. Вокруг цветника с пышными кустами пионов в центре и разноцветными маргаритками вокруг стояли удобные лавочки с резными спинками и подлокотниками, рассчитанные на двух-трёх человек.
Отец Алексей опустился на одну из них и указал Вадиму место рядом. В руках у него появились деревянные чётки, и Соболев уловил знакомый слабый запах можжевельника. Он сел рядом со священником, откинулся на уже нагретую утренним солнцем спинку, снова прикрыл глаза.
– Слушаю тебя, сын мой, – негромко сказал священник. – Расскажи о своей беде, облегчи душу.
– Это не исповедь, отче, – вздохнул Вадим. – Приватная беседа. Скорее, просьба… Если не вдаваться в детали, я сейчас занят очень непростым делом. Вы, наверное, уже слышали о пожаре в Доме молитвы евангелистов?..
– Слышал. И о погибших тоже. Молился за упокой их заблудших душ. А что, уже нашли супостата, что сотворил это страшное деяние?
– Нашли… Вернее, знаем, кто это сделал, но пока не можем их задержать.
– У них есть покровители? Они среди власть имущих? – В голосе священника послышалась ирония.
– Нет, отче, всё гораздо хуже, – покачал головой Соболев, – за них нечистая сила! В самом прямом смысле.
– Расскажи подробнее, Вадим!
Соболев коротко пересказал всю цепочку событий, вплоть до сегодняшней истории в музее. Наступило молчание. Вадим ждал. Ещё в процессе рассказа священник изменился лицом при упоминании шамана Унху и духа Нэй-анки, а когда Соболев закончил, трижды перекрестился и погрузился в размышления, перебирая можжевеловые шарики на чётках.
Наконец Алексей пошевелился и глубоко вздохнул.
– Это действительно очень непростое дело, Вадим, – начал он. – Вы, сами того не ведая, вступили в схватку с сильным и древним духом. Он вам не по зубам. Здесь требуется вмешательство вышних сил. Чтобы усмирить такого демона, нужна тщательная и долгая подготовка…
– Но у нас нет на это времени, отче! Если ничего не придумать и не предпринять, то через три дня эта… Мать Огня обретёт настоящую силу, в день летнего солнцестояния, и вот тогда с ней совсем не будет сладу. Я должен рискнуть!..
– Ты погибнешь, демон поглотит тебя…
– Я знаю… Я сегодня сон видел, будто меня на том капище хотели в жертву этой Нэй-анки принести!..
– Это плохо! Дай бог, чтобы это осталось только сном!..
– Неужели ничего нельзя предпринять?.. – Соболев в отчаянии вскочил со скамейки. – Ну, не стрелять же в неё, как полиция собирается?..
– Пулей демона не взять… – медленно проговорил Алексей. – А вот молитвой можно попробовать… испугать. Я так понимаю, главное – это не дать совершиться обряду?
– Именно! А если при этом ещё и сжечь её тотем… очень может быть, что она вовсе уберётся куда подальше.
– План неплохой… Но здесь важна быстрота и одновременность. Тебе без помощи не обойтись, Вадим.
– Тогда предлагаю такой план… – прищурился Соболев, снова сел рядом со священником и тихо заговорил ему на ухо.
Глава 10
Лето 1842 года, Усть-Манск
– Порфирий Ананьевич, Порфирий Ананьевич, очнитесь! – кричали рядом. Голос был женский, всхлипывающий.
Смолянинов разлепил веки с трудом. В голове гудел набат, язык прилип к нёбу и распух. «Сколько же мы выпили с Бастрыгиным?» – как-то отстранённо подумал он и тут же проснулся окончательно от дикой мысли: какой ещё Бастрыгин?! Где я?! Кто я?! Судорожно огляделся.
Он лежал на широком топчане, застеленном оленьими шкурами. Лежал навзничь в одном исподнем, а рядом стояла на коленях простоволосая девица в одной сорочке с зарёванным, но милым личиком и то теребила его за плечо, то хватала за руку. Смолянинов в полном смятении посмотрел на девицу, потом поднёс к глазам другую руку и обомлел. Померещилось, что рука не его – здоровенная чужая длань, мозолистая, широкая, с короткими пальцами и кривыми обломанными ногтями.
Помотал головой, фыркнул, словно лошадь, – видение пропало. Под череп снова ударили кузнечным молотом, так что лицо невольно перекосило. Зато вспомнил девицу.
– Принеси-ка квасу клюковного, Дарья! – с трудом прохрипел Смолянинов. – И позови Охрима. Где шляется этот лентяй?!
Девица радостно пискнула и опрометью кинулась вон из комнаты. Смолянинов сел на кровати и зарычал – голова буквально раскалывалась от боли. Порфирий Ананьевич медленно встал и, шатаясь, подошёл к окну. Он стоял в большой комнате – светлице, на втором этаже собственного дома и смотрел во двор. А там творилось нечто невообразимое и мерзопакостное.
Посреди двора был вкопан высокий столб. «Листвень, только ошкуренный!» – пронеслась отстранённая мысль. Столб снизу до высоты человеческого роста весь был изрисован и исписан какими-то странными рисунками и знаками, а со стороны ворот, что виднелись слева, на столбе была прибита маска – злобная старуха с раскрытым ртом, из которого вырывались семь языков пламени. Столб стоял в центре большого семиугольника,
