Я краем уха слышал, Унху сказал ей, мол, если со мной что случится, тебе быть камом Нэй-анки!..
Захар, конечно, не осознал истинного смысла этих слов, но запомнил, чтобы передать дяде Валерьяну. И когда встретился с ним поутру, спросил:
– Что это может означать, дядюшка?
– Это может означать, что шаман Унху разгадал наш план, – покачал головой ученый после долгого размышления. – А если это так, то ничего у нас не выйдет!
– Но ведь он явится сегодня сюда!..
– Явится… Нам остаётся только молиться, чтобы у нас хватило сил не отдать ему огниво и задержать для суда и наказания… Впрочем, теперь я в этом сомневаюсь.
Валерьян отправился к брату – посоветоваться, но застал того в совершенно невменяемом состоянии, да ещё спящим в обнимку с какой-то простоволосой девицей. Учёный не решился сам будить парочку, но сказал об этом Захару, и тот по-семейному вошёл, шлёпнул девицу по упругой попке и приказал привести барина в порядок в кратчайший срок…
* * *
«Явился-таки, нехристь! – со странным сожалением, но без страха подумал Смолянинов. – А где же полиция?.. Не торопится господин Барабанов-то!.. Придётся, видно, самому всё расхлёбывать. Что ж, чему быть, того не миновать…»
Вбежала запыхавшаяся давешняя девица Дарья с полной братиной. Порфирий Ананьевич спокойно взял у неё посудину и выцедил до дна. Это действительно был отменный, крепкий квас, настоянный на клюкве. Смолянинов толкнул створку окна, распахнул. Остяк внизу оглянулся на звук, увидел его, скривился и крикнул:
– Купец, где нэй-вээхта? Я за ним пришёл. Уговор был, исполнять надо! Не то сына заберу!..
Порфирий Ананьевич невольно передёрнул плечами от этих слов, бросил взгляд на заходящее солнце, почти скрывшееся за недалёким лесом. Времени в самом деле оставалось совсем мало. А полиции так и не было!
– Хрен тебе, а не сын! – буркнул он под нос, повернулся и пошёл прочь из горницы. – Не добраться тебе до него, бесовское отродье!..
Дарья, сражённая словами шамана, так и осталась наверху у окна, прижав ладонь к губам. А Смолянинов спустился на первый этаж, прошёл в кабинет и остановился перед большим портретом с изображением молодой, красивой женщины в летнем розовом платье, украшенном цветами, и такой же лёгкой шляпе из соломки, обшитой красной лентой.
– Вот и всё, милая моя Матрёнушка! Вот и всё!.. – тихо сказал Смолянинов. – Скоро мы будем снова вместе. Совсем скоро!.. А Захар нас простит…
Он снял портрет со стены, за ним обнаружился сейф, вделанный заподлицо в бревенчатый сруб. Порфирий Ананьевич снял с шеи ключ на цепочке, вставил в скважину и принялся поворачивать: два раза влево, три раза вправо и снова три раза влево. Что-то щёлкнуло, и дверца подалась наружу. Смолянинов распахнул её и вынул из глубины сейфа кожаный кисет на плоской дощечке из лиственницы. Горло кисета стягивал тоже кожаный, витой шнурок, а на лицевой стороне отчётливо проступало изображение всё той же старухи с семью языками пламени, вырывающимися изо рта.
Порфирий Ананьевич постоял немного, глядя на безобидный с виду предмет, потом вздохнул и пошёл к выходу во двор, неся дощечку с кисетом перед собой.
В сенях он столкнулся с братом. Валерьян, увидев в его руках раритет, замер, потом схватил Порфирия Ананьевича за локоть, замотал головой.
– Не надо, братец! Не отдавай!.. Плохо всем будет!..
– Перестань, Валерьян! Не боись!.. Я сейчас всё устрою. И живы все останутся, и я с Матрёной встречусь наконец…
Он высвободился и пошёл дальше, во двор – рослый, могучий, как медведь, непреклонный, каким был всегда.
Страшный смысл его слов дошёл до Валерьяна, лишь когда Порфирий Ананьевич приблизился к шаману и протянул ему раритет. Унху осклабился, взял кисет, распустил шнурок и извлёк оттуда искусно отлитую из металла заячью лапу и потёртый брусок кремня. «Нэй-вээхта – настоящее священное огниво! – понял Валерьян и растерялся. – Тогда что же лежит в моём сундуке?..» Он осознал наконец, зачем Порфирий Ананьевич так тщательно осматривал накануне раритеты в его сундуке. «Подменил, паршивец! Обманул всех!..»
Но он уже ничего не успевал предпринять, и только со всё большей тревогой наблюдал за действиями брата и Унху.
А шаман сунул предметы в поясную сумку, взял бубен и било и пошёл вокруг тотема, выбивая ритм, приплясывая и завывая всё громче и громче на своём языке. Порфирий Ананьевич безучастно стоял перед столбом, наблюдая за камланием. Слуги и дворовые толпились под балконом, у пристроек, не решаясь выйти на двор. Валерьян вместе с Захаром оставались на высоком крыльце и следили за танцем шамана, затаив дыхание. Захар то и дело бросал взгляды за ворота – там, далеко внизу, под яром уже мелькали огни и медленно – слишком медленно! – приближались. Он показал на них дяде. Валерьян обрадовался было – едут власти-то! – но тут же печально покачал головой и прошептал одними губами:
– Поздно!.. Не успеют!..
Унху тем временем обошёл площадку в танце семь раз, затем бросил бубен и било, достал огниво и, не прекращая заунывное пение, попеременно останавливаясь возле каждой из чаш по углам, зажёг их одну за другой. Затем снова подобрал бубен, ещё раз с пляской обошёл горящий круг, вернулся к тотему, внезапно выкрикнул совсем длинную фразу, отшвырнул бубен и било и выхватил «лапу» и кремень.
Тогда Порфирий Ананьевич вдруг подхватил восьмую чашу и опрокинул тяжёлую маслянистую жидкость себе на голову и плечи. Валерьян и Захар одновременно поняли, что сейчас произойдёт. Захар рванулся было с крыльца, но дядя удержал его с невероятной силой, несмотря на свой субтильный вид, и не дал племяннику совершить непоправимое.
Унху поднял перед собой «заячью лапу», ударил по ней кремнем, и длинная яркая искра вонзилась в пропитанную нефтью грудь Смолянинова-старшего. Нефть занялась медленно, словно с неохотой, и вдруг вспыхнула вся разом, от ног до головы своей жертвы. Вот тогда купец и сделал то, чего от него не ожидал никто, даже великий кам.
Порфирий Ананьевич заревел, словно раненый медведь, шагнул вперёд и, крепко зажав Унху в объятиях, прижал обоих к тотемному столбу. Смолистое дерево занялось моментально. И спустя мгновения общий страшный костёр уже пылал вовсю.
Шаман забился в медвежьей хватке купца и тоже закричал – дико и яростно.
Последнее, что заметил испугавшийся донельзя Валерьян Ананьевич, это мелькнувшее на долю секунды искажённое злобой женское лицо на фоне огненного буйства…
* * *
А где-то далеко в тайге, на берегу быстрой речки, в стойбище лесных хантов вздрогнула молодая дочь шамана Айлат. Она вскочила на ноги и, как была полураздетой для кормления, с ребёнком на
