по вершинам которого были расставлены плоские глиняные чаши со светло-жёлтой жидкостью. Восьмая чаша, тоже полная, стояла у подножия столба, прямо под ликом идола. А ещё во дворе был человек – невысокий, кряжистый, в типичной одежде лесных остяков, только разукрашенной бисером и расшитой непонятными узорами. На плечах человека лежала огромная волчья шкура, а череп животного – на его голове, перехваченной через лоб пёстрой лентой с металлическими подвесками возле ушей. В руках остяк держал шаманский бубен и било из кости какого-то животного. Кам – а это был именно он! – в развалку прогуливался вокруг тотема, нетерпеливо поглядывая то на крыльцо, то на окна дома.
И тут Смолянинов всё вспомнил…
* * *
Минул почти год с того страшного дня в канун Рождества Иоанна Предтечи, когда невероятная гроза сожгла, а потом и затопила его усадьбу. В огне и воде погибли несколько человек из гостей – оба брата Смолянинова с жёнами, кто-то из слуг, и самое ужасное – его любимая жена, Матрёна Авдотьевна…
А всё из-за этого дикаря, проклятого шамана Унху! Это он накликал беду!.. Это он поджёг старый кедр и повалил его на дом!.. Будь он проклят!..
«А ведь не он начал этот кошмар», – пришла вдруг мысль. Конечно!.. Единственный сын, Захарушка, что едва не сгинул в тайге, которого кам Унху выходил, украл у шамана священное огниво как сувенир, на память. Эх!.. Знать бы Порфирию Ананьевичу тогда всю правду, может, и живы были бы многие, если не все!..
И ведь получилось ещё хуже. Увёз Захар проклятое огниво в Сибирск, подарил его старшему брату Смолянинова, своему дяде Валерьяну. Конечно, Валерьян Ананьевич – учёный человек, коллекционер древностей. Почему бы и не подарить?.. Кто ж знал, что всё так обернётся?..
Сын вернулся с ярмарки, увидал пожарище, да ещё шёл потом за гробом любимой матушки – едва рассудка не лишился. Даже повеситься надумал, дурачок!.. Отец насилу отговорил от такой глупости. И решил тогда Захар исправить свою смертельную ошибку, поехал в далёкий Санкт-Петербург, в императорскую академию, где дядя Валерьян состоял в должности профессора истории и философии.
Уж не ведал Порфирий Ананьевич, что именно рассказал дяде Захар, а только на следующее лето они вернулись в Усть-Манск оба, аккурат в канун годовщины смерти Матрёны Авдотьевны. Брат привёз с собой помимо прочих вещей большой сундук, и на все вопросы, что в нём, только загадочно улыбался.
Вечером, вернувшись из церкви, Валерьян завёл Порфирия Ананьевича в кабинет, запер дверь и начал без обиняков:
– Я знаю всю подноготную твоей истории, Порфирий и потому придумал план, как избавиться от проклятия этого шамана.
– Ты что, Валерьян, веришь в древних духов и прочая?! – изумился купец. – Я-то думал, ты учёный человек, объяснишь как-нибудь по-своему, по-научному…
– Врага лучше всего побеждать его же оружием, – возразил брат. – Погоди, не перебивай! Выслушай сначала… Я предлагаю заманить этого Унху, якобы на новое капище и там схватить – с помощью полиции, разумеется. Когда мы отберём всего его амулеты, он разуверится в собственных силах и не станет сопротивляться. Отдадим его под суд за поджог и убийство – и пойдёт он у нас на каторгу, как обычный преступник!..
Порфирий Ананьевич поскрёб бороду, походил по кабинету взад-вперёд, повздыхал.
– Конечно, дело говоришь ты, Валерьян. Хорошо было бы его прищучить… Да только как его заманишь-то сюда?
– Ты забыл, что у меня его священное огниво. Главное, кинуть шаману весточку, мол, приходи – сочтёмся.
Порфирий Ананьевич снова вздохнул.
– Ну, пошлю я весть… Есть у меня в услужении Охрим, он наполовину остяк, думаю, справится с таким делом… А дальше-то что? Унху – даром что шаман, хитрый, дальновидный. Явится сюда среди, допустим, ночи и скажет: отдавай моё… нэй-вээхта, кажется?.. А тут ни полиции, ни даже слуг надёжных не будет.
Валерьян опять хитро посмотрел на брата, подвёл его к сундуку, что привёз с собой, отпер замок и откинул крышку. Порфирий Ананьевич невольно присвистнул:
– Вот это да!..
Сундук оказался полон всякими раритетами из остяцкой жизни, в основном шаманскими принадлежностями. Купец долго разглядывал сокровищницу языческих обрядов, вынул и покрутил в руках страшную маску из кожи, изображавшую разъярённую старуху с семью языками пламени во рту.
– Это… она?.. Ихняя Мать Огня?.. – неуверенно спросил он.
– Она самая! – подтвердил Валерьян. – План у меня такой: соорудим во дворе лже-капище, чтобы выглядело как настоящее. Только надобно поторопиться – через несколько дней Иван Купала, то бишь Рождество Иоанна Предтечи, а иначе – день летнего солнцестояния. Аккурат, когда остяки проводят обряд в честь Матери Огня.
Порфирий Ананьевич ещё раз почесал макушку и решился:
– Добро, брат! Строим капище. А Охрима я завтра пошлю к остякам в стойбище…
Под руководством Валерьяна слуги Смолянинова притащили из лесу молодую лиственницу, ошкурили и получился тотемный столб. Сам Валерьян Ананьевич, сверяясь со своими записями, нарисовал на нём рунические знаки и прикрепил в нужном месте маску с лицом Нэй-анки – Матери Огня. Вокруг столба расчертили семиугольник и расставили семь чаш – правда, глиняных, а не деревянных. Других не нашли, а сделать новые не хватило бы времени. Зато из города привезли целый бочонок «земляного масла» – белой нефти, найденной недавно местными лозоходцами.
Успели всё подготовить буквально за день до праздника. И тут к Порфирию Ананьевичу нагрянул в гости его давний приятель – купец первой гильдии и золотопромышленник Тимофей Владимирович Бастрыгин.
Друзья не виделись без малого год, потому что Бастрыгин уезжал в столицу за лицензией на золотодобычу на двух новых рудниках в горах Кузнецкого Алатау. И вот он вернулся, узнал о трагедии, постигшей друга, и поспешил навестить – принести соболезнования и помянуть безвинно погибших на пожаре.
Как водится, купцы поминали и вспоминали допоздна. Никакие увещевания Валерьяна и, тем паче, сына Захара, не помогли. Хорошо ещё, что удалось отвадить захмелевшего гостя от лже-капища, которое он вознамерился сжечь немедленно, а потом привезти из города попа, чтобы тот окропил святой водой порченное место.
Вечером же вернулся уставший и испуганный Охрим. К барину его не пустили, тогда он, почему-то всё время оглядываясь, доложился Захару.
– Я всё сделал, как Порфирий Ананьевич велел, – сказал он. – Унху выслушал, записку взял, своей дочке отдал… Та, видать, грамоте обучена, прочитала. А шаман меня только что не обнюхал!.. Но велел накормить и отпустить с миром…
– Погоди-ка, – насторожился Захар. – Говоришь, ты дочь шаманову видел – Айлат?..
– Не знаю я, как её звать-величать, а только она вместе с отцом после камлала над очагом. И ещё… – Охрим понизил голос: –
