его способность изменить мир. Это здравый смысл.
Заключение
Ничто не предначертано
Это один из величайших моментов в кинематографе. В масштабной исторической драме «Лоуренс Аравийский» молодой британский дипломат и авантюрист Т. Э. Лоуренс, которого незабываемо сыграл Питер О'Тул, убеждает группу арабских племён совершить нападение на Османскую империю, от которой они добиваются независимости. Лоуренс ведёт группу бедуинских воинов через пустыню, приближаясь к османскому порту Акаба с тыла. Они пересекают пустыню в условиях палящего зноя и песчаных бурь. В какой-то момент они обнаруживают, что один из арабских солдат, Гасим, упал со своего верблюда. Лоуренс мгновенно решает, что ему нужно повернуть назад и найти его. Шериф Али, главный арабский лидер, которого в фильме играет Омар Шариф, возражает. И тогда один из его помощников говорит Лоуренсу: «Время Гасима пришло. Так предначертано». Лоуренс отвечает: «Ничто не предначертано!» Затем он разворачивается, отправляется назад, ищет среди песков и находит Гасима, шатающегося, полумёртвого. Лоуренс возвращает его в лагерь, где его встречают как героя. Когда Шериф Али предлагает воды, Лоуренс смотрит на него и, прежде чем утолить жажду, спокойно повторяет: «Ничто не предначертано».
В книге описывается мир, который наступает в результате пандемии COVID‑19, и силы, постепенно набирающие обороты. Чтобы дополнить историю, мы должны добавить человеческий фактор. Люди имеют возможность выбирать, в каком направлении они хотят развивать себя, своё общество и мир. На сегодняшний день у нас гораздо больше свободы действий. Во многих эпохах история идёт по заданному пути, и перемены даются с трудом. Но коронавирус перевернул общество – люди дезориентированы. Всё вокруг меняется, и в такой атмосфере дальнейшие перемены становятся легче, чем когда-либо.
Подумайте о тех изменениях, которые мы приняли в ответ на пандемию в собственной жизни. Мы согласились изолироваться на длительное время. Мы работали, ходили на встречи и вели глубоко личные беседы, разговаривая с ноутбуками. Мы проходили онлайн-курсы и посещали врачей. За месяц компании изменили политику, на пересмотр которой в обычных условиях ушли бы годы. За одну ночь города превратили проспекты в пешеходные дорожки, а тротуары – в кафе. Отношение к людям, которых раньше игнорировали или не замечали, изменилось, что видно по недавно принятому выражению «незаменимые работники». А правительства открыли казну в таких объёмах, которые раньше невозможно было себе представить, что может привести к гораздо большей готовности инвестировать в будущее.
Эти изменения могут послужить началом чего-то нового или оказаться кратковременными всплесками. Перед нами открывается множество перспектив. Мы можем повернуться внутрь себя и принять национализм и собственные интересы, или же мы можем рассматривать глобальную пандемию как толчок к мировому сотрудничеству и действиям. Мы уже сталкивались с подобным перепутьем. В 1920-х годах, после мировой войны и великой пандемии, мир мог пойти в одном из двух направлений. Некоторые из лидеров, вышедших из конфликта, хотели создать структуры, которые могли бы предотвратить новый конфликт. Но Конгресс отверг планы Вудро Вильсона, и Соединённые Штаты отвернулись от Лиги Наций и усилий по созданию системы коллективной безопасности в Европе. Европейские лидеры навязали Германии жёсткие условия, подтолкнув страну к краху. Эти решения привели к очень мрачному миру 1930-х годов – гиперинфляции, массовой безработице, фашизму и ещё одной мировой войне. Иной выбор мог бы привести мир к совершенно иному развитию событий.
Аналогичным образом в 1940-х годах сталинский Советский Союз выбрал стратегию вызова и конфронтации, отказавшись от предложения Соединённых Штатов о помощи по плану Маршалла и отвергнув любые переговоры о передаче ядерной энергии под международный контроль. Если бы в то время у власти находился другой советский лидер, скажем, Никита Хрущёв, холодная война могла бы пройти в гораздо менее напряжённом периоде истории. Возможно, её даже никогда бы не случилось.
Глядя на современный мир, становится ясно, что существуют определённые тенденции, которые стремительно движутся вперёд. Я попытался описать некоторые из них. Экономическое развитие создаёт всё большие климатические риски. По демографическим и другим причинам страны развиваются медленнее. Богатые становятся богаче, крупные – крупнее. Технологии развиваются настолько быстро, что впервые в истории человек может потерять контроль над своими творениями. Глобализация продолжается, но противодействие ей становится всё громче и громче. Соединённые Штаты и Китай движутся к ожесточённой и длительной конфронтации. Однако мы в состоянии сделать выбор, который определит и изменит эти тенденции.
Мы вправе довольствоваться миром медленного роста, растущих природных опасностей и увеличивающегося неравенства и продолжать вести привычный бизнес. Или же мы можем решительно действовать, используя огромный потенциал правительства для осуществления новых масштабных инвестиций, чтобы вооружить людей навыками и безопасностью, которые им необходимы в эпоху обескураживающих перемен. Мы можем построить инфраструктуру двадцать первого века, обеспечив работой многих из тех, кому больше всего угрожают новые технологии. Мы могли бы ограничить выбросы углекислого газа, просто установив на них цену, отражающую их истинную стоимость. И мы могли бы признать, что наряду с динамизмом и ростом нам необходимы устойчивость и безопасность, иначе следующий кризис может стать последним. Для некоторых радикалов мои предложения звучат как программа реформ, а не революции. Это так. Но нам не обязательно свергать существующий порядок в надежде, что на его место придёт что-то лучшее. Мы добились реальных успехов, как в экономическом, так и в политическом плане. Мир стал лучше, чем был пятьдесят лет назад, практически по любым меркам. Мы понимаем недостатки и пути их устранения. Проблема заключается не в том, чтобы найти решения, а в том, чтобы обрести политическую волю для их реализации. Нам нужны реформы во многих областях, и если бы они были действительно приняты, то стали бы своего рода революцией. Если хотя бы некоторые из этих идей будут реализованы, то через двадцать лет мир покажется совершенно иным.
Страны способны меняться. В 1930 году большинство стран мира имели крошечные правительства и не считали своей обязанностью содействовать общему благосостоянию населения. К 1950 году все крупные государства приняли этот мандат. Сделать это оказалось непросто. 20 октября 1935 года Gallup опубликовал первый официальный опрос общественного мнения. Он показал, что в разгар Великой депрессии и «Пыльного котла» 60 % американцев считали, что «расходы правительства на помощь и восстановление» слишком велики. Только 9 % заявили, что они слишком малы, а 31 % – что они близки к оптимальным. Тем не менее это не помешало Франклину Рузвельту продолжить реализацию «Нового курса» и убедить общественность в пользе правительства как стабилизирующей силы в экономике и обществе. Великие лидеры, такие как Рузвельт, читали опросы, чтобы понять, какие перед ними стоят задачи, а не
